Как рэп в Петербурге стал городским брендом и почему здесь проходят самые популярные баттлы
Интервью с музыкантами «25/17», Ригосом, «Он Юн» и совладельцем бара «1703», где проходят поединки Versus

Рэперы собирают многотысячные залы и становятся хедлайнерами главных городских фестивалей, баттлы между исполнителями набирают миллионы просмотров на YouTube, а в места их проведения стекаются толпы поклонников.

Как в городе начали проводить поединки Versus, в которых участвовали Noize MC и Оксимирон и которые пародировал Шнур, почему в Петербурге появилась музыка для тех, кто не слушает Тимати, и чем современный рэп отличается от «читки про телок и тачки»?

«Бумага» поговорила с петербургскими рэп-исполнителями Ригосом, «Он Юн» и Андреем Позднуховым из «25/17», а также первой взяла интервью у Алексея Москвина — совладельца бара «1703» на Лиговском, где проходят баттлы Versus.

Знаменитые рэп-баттлы Versus начали проводить в Петербурге в 2013 году

В сентябре 2013 года петербуржец Александр Ресторатор Тимарцев запустил проект Versus. Вместо читки под музыку или фристайла, как это происходит в традиционных баттлах, участники приходили с домашними заготовками с заранее продуманной драматургией. Поединок в три раунда проходит в баре. Судьи — известные рэперы, диджеи, блогеры и журналисты — оценивают участников и присуждают одному из них победу. Через некоторое время результат выкладывают на YouTube — как ни странно, до этого обычно никто из гостей баттла не публикует результаты.

Сейчас, спустя четыре года, у канала Versus более 3 миллионов подписчиков. У самых популярных баттлов — за 30 миллионов просмотров, за их итогами следят крупнейшие СМИ: результат поединка ST и Оксимирона почти сразу появился на Lifenews, а баттла Оксимирона и Гнойного — на «Медузе». Их обсуждают за пределами рэп-сообщества и копируют политики. Иван Ургант и Сергей Шнуров снимали на площадке Versus пародийный поединок, а на передачу к Урганту ходил сам Тимарцев.

Для некоторых артистов Versus стал стартовой площадкой — например, петербуржец Гарри Топор после баттла стал активно гастролировать по России. При этом участие в Versus популярных за пределами баттл-тусовки рэперов многие сочли провальным. Например, выступление Noize MC: как выяснилось впоследствии, оно не удалось из-за проблем музыканта дома.

Помимо основных поединков существует лига новичков Fresh Blood, в которой участвуют начинающие и малоизвестные рэп- и хип-хоп-исполнители. Именно оттуда — знаменитый раунд москвича Rickey F про рак мозга у оппонента (тот был на самом деле здоров).

Баттлы — не только Versus — отличаются черным юмором, обилием мата, гомофобией, сексизмом, ксенофобией. Участники могут быть вдрызг пьяны, носить маски и поливать зал пивом, баттлить против невидимых оппонентов, плевать друг другу в лицо, бесконечно шутить про условных мам и пассий противников.

Замечать Versus стали после поединка Оксимирона с рижским рэпером Джоннибоем. Тот к настоящему моменту набрал 37 миллионов просмотров. Победу Мирона Федорова обсуждали за пределами России, а вызов Оксимирону прислал Dizaster — звезда американской лиги King of the Dot. Пока неизвестно, когда состоится их баттл.

Другой самый ожидаемый баттл — поединок Оксимирона с Гнойным (он же Слава КПСС, он же Соня Мармеладова), успешным участником местного баттл-проекта #SLOVOSPB, — состоялся вчера, 6 августа. Как и в случае с баттлом Оксимирона и ST, информация о результатах стала появляться сразу после окончания поединка. Официально победитель еще не объявлен, но о первом проигрыше Оксимирона написала «Медуза», сославшись на свои источники, которые присутствовали на версусе.

Видео содержит нецензурную лексику

Проект Slovo появился в Краснодаре, его филиалы быстро открылись по всей России. Петербургский — в 2014 году. Изначально там делали ставку не на знаменитых рэперов, а на тех, кто хорошо умеет выступать в баттлах. Именно оттуда вышли Гнойный, финалист Versus Fresh Blood Букер Д. Фред и Ден Чейни, который и сам участвовал в поединках и заправлял петербургским Slovo. В 2016 году из-за конфликта филиал отделился от проекта и переименовался в #SLOVOSPB.

Формат #SLOVOSPB похож на Versus. Поединки происходят в клубе Mod. Там же были баттлы между двумя проектами. При этом в #SLOVOSPB активно участвуют девушки: одна из них, Юлия Kiwi, заняла третье место по итогам одного из сезонов. В Versus же девушка была только одна и один раз — поэтесса Марина Кацуба.

Участники баттлов сталкивались и с политикой, и цензурой. В 2016 году в видео поединка Эрнесто Заткнитесь и Гнойного запикали упоминания Кадырова, патриарха Кирилла и украинцев. В 2017 году Гнойному же посыпались угрозы от жителей Чечни, которые раскопали его старое выступление, где он читал о готовности заняться сексом с девушками разных национальностей. Гнойный извинился.

Главное место, связанное с баттлами в Петербурге, — бар «1703». Оксимирон, по его словам, ходит туда с 2012 года. Versus здесь проходил с самого начала — практически постоянно. Около входа в бар, даже когда он закрыт, всегда стоят школьники или студенты, которые ждут появления Ресторатора или Оксимирона, пишут на стене названия своих аккаунтов в инстаграме. Родители водят во двор Лиговского, 50 своих детей, чтобы те сфотографировали вход в «1703».

Один из основателей бара — Алексей Москвин, до сих пор он не давал ни одного интервью. «Бумага» поговорила с Москвиным о том, как возник бар с рэп-баттлами, чем ему мешают школьники и почему известные участники поединков Versus больше не могут зайти в «1703» «попить пивка».

Совладелец бара «1703», где проводят Versus, Алексей Москвин — о фанатах рэпа, Оксимироне и оскорблениях на баттлах

— Для нас открытие бара было авантюризмом. Я с 14 лет работал в продажах, потом случайно через знакомых устроился барменом, мне понравилось. Познакомился с ребятами, и когда мы уволились, решили: почему бы не открыть бар. Все говорили, что цифры адские, много миллионов. Я говорю: «Это глупость». Я ведь считаю всегда, я торгаш. У нас денег ни фига не было. И только у одного из нас девушка могла взять кредит небольшой — 300 тысяч рублей, что-то вроде этого. И мы решили попробовать.

Изначально здесь был магазин посуды. Всё было в белом гипроке с офисными потолками. Когда открывались, всё было совершенно другое [по сравнению с тем, что есть сейчас].

Мы ориентировались на формат [ныне закрытого] «Циника», который на Антоненко. Года три я там протусил. Забавно, как мир перевернулся: дядя Вова (владелец «Циника» — прим. «Бумаги») теперь наш приятель. Он мне звонит, спрашивает, когда баттл, сын у него любит это. А мне прям приятно.

Когда мы открывали, был такой трэш-дэнс. Потом всё это деформировалось. Я не могу сказать, хорошо это было или плохо, но я хотел другой бар. Отпечаток Versus не то что ощутим — он знаковый. Но я считаюсь с этим. У меня уже нет постоянников, при которых мы открывались. Мы ориентируемся на, грубо говоря, ******** (малолетних проныр — прим. «Бумаги»).

— А чего они хотят от бара?

— Их два вида. Первые уже совершеннолетние, и у них есть деньги, не мажоры, конечно. У нас демократичный ценник. Эти люди остаются постоянниками.

Для второй группы «1703» — это какая-то Мекка. Пока сидишь тут, раз в десять минут люди будут туда-сюда ходить. Ресторатор и ребята тут часто бывают, люди от этого просто взрываются.

— Почему это их так заводит?

— Кто-то из моих друзей сказал очень четкую фразу: «Мы не умели фанатеть». Мы такое пуганое поколение. Ты же лещей получал за широкие или узкие штаны во дворе, обосновывал, когда и чего Кинчев там, в каком году.

Пуганые мы были, и фанатизм наш был такой петербургский богемный. Вот я, например, безумно люблю «Кирпичи». У меня вот такая пачка билетов, и каждый — с автографом. Я даже бухал с ними в баре. Но у меня не было такого, чтобы сфотографироваться, потрогать: мол, боже, ты Вася Васин!

— Эти школьники вам мешают?

— Да. Из-за них очень сильно изменился контингент. Стало сложно: паспорта проверяем у всех. Вместо паспортов несут какие-то подделки. А мы знаем, как это работает, и думаем: «Ребята, ***** (черт побери — прим. «Бумаги»), вы даже подделать нормально не можете!».

18-летние отморожены по-своему, это меня немножко очаровывает, хочется иногда быть таким, как они. Это непуганое бесстрашное поколение, они видят Ресторатора и кричат: «Привет, Саня!». Их трудно воспитать. Может, это старческая ***** (чушь — прим. «Бумаги»). Им сложно объяснить: «Киньте хабарик в урну». Они лезут в драку, понимая, что заведомо проиграют.

— Много драк было?

— Ну как драк — получение один раз по морде. Стоит охрана, они начинают бычить на него «синие». На охранника, который старше меня. Зачем, я не понимаю.

— Не напрягает, что образ бара подменяется образом того, что происходит в нем?

— Нет. На эго немножко влияет. Ты иногда сидишь и думаешь: чего ты добился. У меня друзья говорят: «Леха, ты красавчик». Какой красавчик? Просто так сложилось. А они говорят, я молодец, что сделал так, что они здесь остались.

У нас есть своя атмосфера, мы ее поддерживаем. Изначально она ******* (превосходно — прим. «Бумаги») сыграла. У Оксимирона были друзья Ян и Саша. У них была идея проекта, они искали помещение. Я согласился. Изначально это было прикольно, смешно. Никто всерьез это не воспринимал до 2015 года примерно.

— Бум начался после баттла Оксимирона и Джонибоя?

— Да. Примерно два года назад. Теперь это ****** (трындец — прим. «Бумаги»), новость номер один. Люди могут не знать, кто такой Pharaoh, им может быть ***** (наплевать — прим. «Бумаги») на Дрейка, но они знают про Versus. Он ведь даже на Первом канале. Это вообще ****** (трындец — прим. «Бумаги»). Никто не ожидал, что так пойдет. Недавно приезжали Ургант со Шнуром, я был в **** (шоке — прим. «Бумаги»).

По поводу новых посетителей. Да, они попортили. Раньше Мирон или Порчи (битмейкер Оксимирона — прим. «Бумаги») могли приехать. А теперь Мирон не придет больше никогда в бар попить пивка.

— Потому что сразу окружит толпа поклонников?

— Да. Думаю, ему вообще трудно сейчас выходить на улицу. Мы с ним познакомились в 2013 году. Тогда был другой уровень хайпа. Сейчас он хип-хоп-исполнитель номер один в России — мое личное мнение.

— А это правда, что он в первый раз тут драку устроил?

— Почти так. Они порамсили с ребятами. Подробностей не скажу. Я вот задумался, заглянул в анналы истории и понял, что Оксимирон появился тут только потому, что в тот день был закрыт соседний Friends Only. Они были втроем, хотели пойти туда. А мы были совершенно случайно открыты в будний день. Работали тогда мы в основном по выходным, а в остальное время просто зависали. Ко мне тогда подходят, говорят: «Это Оксимирон». А я даже не знал, кто это такой. Не интересовался тогда рэпом. У меня из рэпа в плеере были только Гуф, Баста и Эминем. Русский хип-хоп я тогда вообще не понимал.

— Сейчас слушаешь?

— Да. Например, ATL. Он ******** (отличный — прим. «Бумаги»). Мне интересно с ним пообщаться. Он крут.

— А Скриптонит?

— Нет. Первый альбом — хорошо, атмосферно. Второй — очень плохо, как по мне. Но я в рэпе такой ценитель, что меня спрашивать — только ради интереса и провокации.

— Какой из баттлов более всего зашел?

— Да дофига всего. Круче всего баттлы идут у ноунеймов, у молодежи, андеграунда. Они делают круче, чем основа.

— Какой из них больше всего понравился?

— Не могу сказать. У меня мнение менялось много раз. Круто было, когда Rickey F читал про рак. Это смешно и грязно одновременно с точки зрения шоу.

Нынешний сезон Fresh Blood вообще золотой. Я на финале реально радовался. Мы тут орали. Были такие споры.

— Тебя самого грязь в баттлах никогда не беспокоила?

— Нет. Я не понимаю людей [которых она беспокоит]. Вот Ди Маста — ничего личного — говорит: «За такие слова я бью в **** (лицо — прим. «Бумаги»)». Камон, ты в рэп зашел. Ведь изначально что такое рэп? Они сперва ******* (активно рассказывали — прим. «Бумаги») про свою жизнь, потом восхваляли себя, потом стали говнить других людей. И ты врываешься в хип-хоп-баттл и переживаешь о мамке, пусть даже не абстрактной?! Это слова. Я сам *** (отчитываю — прим. «Бумаги») за слова в личном общении, ненавижу хамство. Но ты же идешь на баттл.

— Что было здесь до баттлов?

— Тут был крутой движ. Тусовались люди от 23–25 лет с деньгами, которые сами зарабатывают на жизнь и умеют тратить.

— Зачем они сюда приходили?

— Было круто, по-домашнему. Здесь, например, были девочки, менеджеры крупной компании — они танцевали на стойке. Без грязи, просто отрывались. Мы не запрещали ничего. Сейчас купили столики с железными ножками, а раньше закупали по десять икеевских столов в месяц. Просто чтобы их ломали. Это же икеевский столик журнальный за 349 рублей. Сейчас мы переросли этот момент.

Тогда у нас был почти сквот. Был добрый трэш, но при этом не ********* (публичный дом — прим. «Бумаги»).

— Откуда о вас узнавали?

— Сарафанное радио. Сегодня первый раз, когда мы оказываемся в каком-то издании по нашей воле.

Видео содержит нецензурную лексику

— Сколько вы вложили в открытие бара?

— Скажем так, мало. В 2012 году аренда стоила около 80 тысяч в месяц. Мы вначале отдали за два месяца. Ремонт делали своими руками. Туалет уже был: остался от магазина. Ковры мы на «Авито» за 5 тысяч рублей купили, причем это «Веллингтон», которые обычно по 2 тысячи за квадратный метр продаются.

Мебель вывозили из какого-то то ли института, то ли театра такого советского. Там человек, который продавал, говорил: «Давайте по-быстрому за 3 тысячи». Такой трэш был. На «Авито» диваны иногда люди отдают бесплатно.

Самое дорогое — аренда «Газели» за 3 тысячи в сутки.

— Сколько времени вы делали бар?

— Три недели.

— Почему Лиговский, 50?

— Аренда дешевая. Поначалу я собирался одеждой заниматься, вышивать на кепках: тогда никто этого не делал. Мог бы сейчас сорвать большой куш.

— А почему в итоге сделали бар?

— Просто авантюра. У меня в списке дел жизни «свой бар» был на последнем месте. А мы бухали, был спор. Мне говорили, что нельзя открыть, что невозможно, что аренда дорогая. И однажды вечером домой пришел, открыл инет и вбил «аренда помещения». Думская и Рубинштейна — дорого, Казанская была ***** (нафиг — прим. «Бумаги») никому не нужна, а на Лиговском тогда был бар Duche Шнура, McLaren на месте «Пойзона» и еще что-то. И тут мы нашли два места. Пришли сюда, смотрим — магазин посуды. Всё за копейки отремонтировали. Мы брали кредит и выплачивали его.

— И сейчас вы в плюсе?

— Конечно, в плюсе. Санек Ресторатор ржал, говорил, мол, «Гинза» нас ненавидит. Потому что вбиваешь в «Яндексе» «бар» — и появляется «1703». Мы не вкладывались в рекламу.

Есть еще заблуждение, что мы тут много зарабатываем, что куча народу. Но надо понимать, что многим из тех, кто сюда приходит, еще даже 18 лет нет. И денег у них нет. Деньги мы не стали зарабатывать. Да, сделали ремонт, сделали более цивилизованно.

— Расширяться будете?

— Да не хотим мы расширяться. Нам так нравится. Мне Ресторатор говорит: мол, нужно расширяться, чтобы было больше народу. Проще второй бар открыть.

Я еще думал, почему так всё хорошо пошло. У нас название было хорошее.

— Как оно появилось?

— Просто придумал. Я сперва хотел сделать кепки с такой же надписью и тем же шрифтом. Раскрою, кстати, секрет: это «Лобстер», самый заезженный шрифт. Тогда он только появился, а сейчас всех от него тошнит.

Есть, кстати, кафе «1703 год» на Петроградской. Давно хочу съездить извиниться. Представляю, как к ним ******** (болваны — прим. «Бумаги») эти приходят, спрашивают: «Где Versus?».

— За что человека могут выгнать из бара или занести в черный список?

— Туда легко попасть. За неадекватное поведение, хамство, само собой разумеется. На самом деле, из-за всего, из-за чего ты бы поссорился со своими друзьями.

— Сколько человек проработали здесь с открытия?

— Я и Стас. Сперва мы работали вчетвером, потом была жесткая ссора и мы пополовинились. Двое ушли, мы остались вдвоем. Текучки у нас нет. Люди у нас — это эпоха. Была, например, девочка Саша на баре, работала долго. У нас не просто работа, у нас семья. Люди выполняют работу, но не работают. Мы никого не дрочим, ко мне не обращаются по имени-отчеству.

— С органами были проблемы?

— Была плановая ***** (фигня — прим. «Бумаги»), которая везде проводится.

— Журналисты сейчас часто донимают просьбами об интервью?

— Да. Я адекватно понимаю, что журналистам нужен не я и не «1703». Но я также и понимаю, что сам никогда бы не довел бар до такого успеха. Это хороший плацдарм для осуществления наших каких-то желаний. Стас открыл студию «1703 Records». Я снова шмотками занимаюсь. Замутил мегауспешную «Родину поэтов». Это хороший дизайн, вовремя надетый на правильного человека.

— Что будет записываться на студии?

— Хип-хоп. Стас же единственный из нашей тусовки, кто хип-хопом давно занимался, выступал на сцене, у него была группа «Семья эпатажа». При этом Стас очень олдскульный. Весь этот фрэш ему не нравится. Он вообще сперва хотел не бар, а студию, и мы его переубедили.

— Кто придумал идею с одеждой?

— Я. Давно хотел заниматься. Пронес идею в голове через пять лет своей жизни.

— Ты сказал «вовремя надетый на правильного человека». На кого?

— Мирон. Ему просто понравилась футболка. Он в ней выступал в 2015 году. Мне было приятно. Ведь это не спонсорские соглашения какие-то.

Я хочу отойти уже от этого принта «Родина поэтов». ******* (достало — прим. «Бумаги»). Мы сделали много всяких шмоток. Например, «Защищай Петербург» по образу Defend Paris. Она хорошо зашла в Петербурге. А остальное — нет. Им «Родина поэтов» нужна, потому что Мирон надел. Потом он надел шмотку с «1703» и люди стали говорить: «Давайте ее».

— А татуировки «1703» стали делать после его баттла с Джоннибоем?

— Это вообще ****** (трындец — прим. «Бумаги») и дичь. Столько народу делали, ты просто не представляешь. Чтобы ты понимал: эта татуировка появилась первой у меня, я ее сделал в 28 лет. Это моя первая, потом я стал другие ******* (делать — прим. «Бумаги»). Потом Мирон сделал такую же по своим убеждениям.

— И понеслось?

— Да. Но это ладно, когда Мирона копируют, хоть это мне всё равно непонятно. Как можно делать такую же татуировку, это же личное. Но люди копировали меня, а для меня это очень жестко, это семейная личная ***** (фигня — прим. «Бумаги»). Я от многого абстрагировался: от просьб сфотографироваться, от надписей на стенах. Но когда татуировку увидел у чувака, очень заагрился.

— Что тебя заставит закрыть бар?

— Ничего. Пусть хоть всю жизнь работает. Если закроется здесь, откроем в другом месте. Хуже мы стать не можем. У нас отношение человеческое. Зачем закрываться? Даже если я устану, то свою часть подарю Сереже, брату, скажу: «Я на Шри-Ланку, занимайся баром». И он будет им заниматься.

Видео содержит нецензурную лексику
Видео содержит нецензурную лексику
Видео содержит нецензурную лексику


Первые популярные рэп-музыканты появились в Петербурге в нулевых

Смоки Мо, Krec, Ассаи — в Петербурге первые заметные рэп-исполнители появились в начале нулевых. Альбом Смоки Мо «Кара-Тэ» показал, что рэп на русском может быть сложным и концептуальным. Трек Krec «Нежность» из фильма «Питер FM» в 2006 году показал, что рэп на русском бывает изобретательным и лиричным.

В Петербурге же родился рэп, мало похожий на популярных тогда Тимати, «Касту» и Centr. Например, группа 2H Company и ранние записи «СБПЧ». Вместо проблемных текстов под медленный бит — быстроходный речитатив со слегка абсурдистскими историями под электронику. Их рэп был лишен позы, протеста и приземленности, присущих классическому хип-хопу.

Именно с 2H Company часто сравнивают петербуржцев «Он Юн», представителей так называемого «унылого рэпа» (к такому направлению группу причислила «Афиша», а в Москве проходил фестиваль под названием «Вечер унылого рэпа»). Туда же можно отнести «Макулатуру», «Ночных грузчиков», «эхопрокуренныхподъездов».

Максим Тесли и Владимир Седых из «Он Юн» раньше играли хардкор. За семь лет они выпустили три альбома (последний — этой весной) с треками про скуку бытия, тягости быта, латиноамериканских партизан, национальную идею и упадок культуры.

«Бумага» узнала у Владимира и Максима, почему они бросили хардкор, как перестали ходить на митинги и что думают о тех, кто «читает про телок и тачки».

Группа «Он Юн» — о хардкоре, национальной идее и петербургском рэпе

— Почему люди, которые играли хардкор, попрощались с этой культурой? Вы вот ушли в рэп.

Максим Тесли: У меня когда-то была во «ВКонтакте» такая рубрика: «Все ******** (прекрасные — прим. «Бумаги») хардкорщики рано или поздно уходят в хип-хоп». Beastie Boys начинали с хардкора и ушли в хип-хоп. Necro из блэк-металл-группы Injustice стал делать хип-хоп. Даже Джимми Джаст из Hatebreed делал фиты (от англ. feat — треки, записанные при участи другого исполнителя, — прим. «Бумаги»), где он фигачил хип-хоп.

Владимир Седых: Мы же не умеем петь.

— Ну и устали от хардкора.

В. С.: Не то чтобы устали. Просто когда мы прекратили это делать, сама сцена, к которой мы принадлежали, начала схлопываться. Это было в 2010–2011 году. Если бы мы продолжали это играть, то было бы не с кем выступать. Это было настолько не востребовано. И так при пустых залах играли: по десять человек приходили — смысла особого не было.

— Сейчас же вы не при пустых залах выступаете.

М. Т.: Слава богу. Мы очень удивились, когда начали делать «Он Юн» в 2011 году, тому, что на музыке можно заработать какие-то деньги. В маткоре такого не было: люди, наоборот, платили за съем зала. А сейчас мы сделали минус, отрепетировали за 200 рублей — и всё, ты собираешь большой зал.

Сольным «Он Юном» мы не очень много собирали. А на сборниках, когда пошла эта волна — «Вы соглашаетесь», «эхопрокуренныхподъездов», — около 1000 человек собирали в Mod.

— Вас в «Афише» объединяли с «унылым хип-хопом». Как вы к этому соседству относитесь?

В. С.: Бог им судья.

М. Т.: А нас иначе никуда не присоседить.

— Почему же. Группа 2H Company, например.

М.Т.: Это папаши, они сидят за отдельным столом.

В.С.: Нас неоднократно сравнивали. Перед каждым релизом пишут: «О, это 2H Company».

— Как появилась ваша группа?

М. Т.: Мы знакомы по всей этой маткор-сцене. Дружили. Вова мне прислал минус, через год я прислал текст — и началось.

В. С.: Минус этот у меня остался со спецпроекта журнала «Собака». Мне его запороли, но он мне понравился, и я его прислал Максиму. В общем, всё благодаря журналу «Собака» вышло.

— Кто что делает?

М. Т.: Читает тот, кто написал. А минусы — на Вове. Я всё это не умею делать.

— Параллельно, Максим, ты пишешь стихи. Так?

М. Т.: Стихами я два года назад занялся. До этого их не писал, потому что считал, что это что-то вроде дрочения в стакан (по меткому выражению Дмитрия Горчева) и что они нахер никому не нужны. Потом появился проект «Щенки», где я вымещал агрессивную ипостась. А потом появилось то, что я и в «Щенках» не мог выпускать, был тяжелый период жизни, когда много всего было и много выплескивалось. Стихи меня Ионов заставил прочитать на публике. И я офигел, что их послушать пришли 50–60 человек, а для стихов это прямо невероятно.

— Вы сами себя считаете рэперами?

В. С.: Ну а почему не рэп. Мы же ориентиры какие-то изначально выбирали из этой среды. Когда мы с Максимом однажды встретились, он включил клип Earl Sweatshirt, а я — MF DOOM. И мы начали тогда об этом задумываться. Притом что мы на них не похожи.

— Сами себя вы сравнивали с кем-то?

М. Т.: У нас мало пересечений с кем-то. Просто есть люди с таким же культурным багажом, как у нас. В детстве слушали Янку Дягилеву, потом перешли на хардкор, все читали «оранжевую серию» и так далее. Такие люди есть. Меня радует, например, Дядя Женя из Новосибирска.

— У вас в творчестве прослеживается тезис о том, что «всё просрали». Это действительно нелюбовь к тому, что получилось, или игра такая?

М. Т.: Мне кажется, что получилось бы гораздо хуже, если бы мы в натуре всё не просирали. Реальный взлет произошел в начале нулевых, когда был нормальный MTV, когда было радио «Катюша». А сейчас нет ничего.

В. С.: Теперь вместо этого есть «ВКонтакте», видеоблоги. Но их прижимают: вот блогера Соколовского внесли в список террористов. Происходят ужасные вещи.

— Ваш трек «Национальная идея» — такое критическое высказывание обществу.

М. Т.: Я в тексте выражал собственное переживание. Я сам наблюдал, как из Пушкина пытались сделать национальную идею, из Олимпиады — и не получается.

— А сами вы нашли свою национальную идею?

М. Т.: Нет, у меня нет альтернативы. Это наш недостаток: мы не даем ответов.

В. С.: Почему недостаток?

— То есть для себя вы не сформулировали ответ на вопрос: что со всем этим делать?

В. С.: Не очень понятно. Сложность в том, что пока еще не очень понятно, что вообще происходит. Я читаю политолога Екатерину Шульман, она говорит, что у нас «гибридный режим». А что делать с таким режимом, как выбираться из ситуации, не ясно. Не оценить это всё со стороны. У нас нет ощущения политической свободы, мне кажется.

М. Т.: Оно было в начале нулевых. Я помню, как «НТВ» закрывали, когда я в школу собирался.

В. С.: Это был очень короткий период, он не мог никого воспитать.

М. Т.: Но видишь, мы увидели, как может быть круто.

— А должен вообще музыкант, поэт пытаться решить, что делать?

М. Т.: Мы поэтому и решаем. Нельзя не реагировать на то, что происходит. Когда у тебя есть возможность высказаться на большую аудиторию, это и нужно делать, а не читать про тачки и телок. Pharaoh же реально думает, что он в Лос-Анджелесе.

В. С.: Это игра. Они в нее играют, а мы нет.

М. Т.: Типа они постмодернисты, они уничтожили автора, а мы его воскресили. Мы пережили постмодернизм. Мы не поем от лица вымышленного персонажа. У нас всё автобиографично. Я говорю так, как говорю на кухне, в баре.

— Вы ходили на митинги?

М. Т.: В 2011 году после выборов я ходил к Гостинке в пальто с длинными волосами и значком «Яблоко». Почему я перестал ходить? Люди, которые придумали всю эту игру, знали, что я выйду на Гостинку, буду бегать от ОМОНа, то есть я принял правила этой игры.

— А как из нее выйти?

М. Т.: Не знаю, наверное, читать про телок и тачки.

— Вы такими себя представить не можете?

М. Т.: Да сложновато уже.

— Почему вы записали кавер на «Петербургскую свадьбу» (кавер на песню Александра Башлачева появился на последнем альбоме «Он Юн» — прим. «Бумаги»)?

М. Т.: Это была моя идея. Во время работы над альбомом «Лето’91» я в какой-то момент напился дико и слушал на кухне русский рок, дошел до выступления Башлачева. Я просто слушал и понимал, насколько то же самое чувствую — вот это ощущение приближающегося ******* (кошмара — прим. «Бумаги»). Лучше я бы сказать не смог.

В. С.: Я жутко не люблю Башлачева. А Максим слушает не музыку, а тексты. Он мне прислал, зная эту мою нелюбовь, сразу текст, и тот мне очень понравился.

— Зачем вам сайд-проекты?

М. Т.: «Щенки» — это такой реальный выплеск энергии. Еще «Щенки» деньги приносят.

В. С.: Нельзя сказать, что это сайд-проекты. К этому нет несерьезного отношения. Я делаю «Горечь». На днях вышел первый альбом. Хотел раньше выпустить, но зашивался на двух работах.

М. Т.: А у меня есть «Щенки», и я нигде не работаю.

— Неужели это так много денег приносит?

М. Т.: Да, ну а там что: девочки, **** (секс — прим. «Бумаги»), веселье. Я не считаю тексты убогими. Я не предал себя там. Делаю то, что нравится. В «Он Юн» бы я не понес. В «Он Юне» это было бы нелепо. Максим в «Щенках» и Максим в «Он Юне» — разные люди. Они не пересекаются. Если бы пересеклись, то была бы драка жуткая.

— Вы бы могли себя представить в хип-хоп-баттле?

В. С.: Я бы с радостью выступил, но с импровизацией. Зашквар баттлов в том, что люди читают какую-то свою домашнюю работу.

М. Т.: Я был на Versus в качестве гостя. Лешу Никонова позвали судьей, он меня пригласил с собой. Со стороны кажется клоуничаньем. А когда ты присутствуешь там, видишь, как пот летит с людей, проникаешься.

— Против кого бы вы встали на баттле?

В. С.: Против Паши Техника, конечно. Я не очень знаком с его творчеством, но его баттл с Бролом — мне показалось, это здорово. Он своим безумным поведением победил.

— В рэпе существует петербургский стиль?

М. Т.: Мне кажется, петербургский рэпер — молодой человек в плаще и с трубкой, который что-то начитывает. У меня, кстати, был плащ и трубка.


Новые рэперы — Оксимирон, «Грибы», Pharaoh — в топе у слушателей моложе 30 лет

Новый рэп — это культура в основном для тех, кому нет 30. Поколенческий разрыв можно увидеть на примере статистики «Яндекс.Музыки»: в топе у тех, кому за 30, из рэп-артистов — только Баста. В топе у тех, кому еще нет 24, — рэперы Мот, Оксимирон, Тимати, близкий к стилю Егор Крид и песня «Патимейкер» ростовского рэпера Пики. Последняя быстро стала вирусной, а в сети появилось множество мемов на тему трека.

Помимо «Патимейкера» есть еще «Тает лед» «Грибов», «Пять минут назад» Pharaoh. На них делают пародии, а строчки оттуда живут отдельной жизнью. Впрочем, появился и свой рэп для тех, кто слушает шансон, — например, бакинский дуэт «Каспийский груз» с блатной лирикой не без черного юмора и жизненными историями.

По звуку новый рэп сочетает в себе электронные барабаны, клавишную подложку, глубокий глухой бас, автотюн (обработку вокала). Как, например, у канадского рэпера Дрейка и шведского Yung Lean: первый показал, что плач сильного мужчины может приносить миллионные доходы, второй — что важнее не звук, а настрой. Примерно так сейчас звучат любимцы школьников Pharaoh и T-fest, белорусский исполнитель ЛСП и участники буйной уфимской группировки DopeClvb. Так звучит и вышедший летом 2017 года альбом петербургского рэпера Ригоса Dub Club.

Ригос (настоящее имя — Игорь) начинал с дэнсхолла — ямайской танцевальной музыки с прыгучим ритмом. Однако сейчас он отошел от классического дэнсхолла и читает под музыку менее танцевальную. За последние пять лет он записался с Гуфом, Оксимироном, «Каспийским грузом». «Бумага» узнала у Ригоса, почему русские рэперы перестали копировать западных и зачем записывать совместные треки с другими исполнителями.

Рэпер Ригос — о «ямайском стайле», альбоме с Гуфом и поклонниках во «ВКонтакте»

— Ты раньше очень ругал русский рэп за вторичность.

— Ну всё изменилось с тех пор.

— Что именно?

— Стало ништяк. Первичный продукт появился. Свои поджанры стали появляться. «Самосный» продукт. Все начинали с копирования, все подражали, но все выросли. Может, в большой хип-хоп-культуре они не шарят в силу своего возраста. Но это и здорово.

— Кто у нас такой «самосный»?

— Посмотри рейтинги. Они не врут. У кого больше подписчиков, кто больше собирает, кто больше кайфует, тот и выигрывает. Тут других критериев быть не может.

— У тебя на Dub Club только один более или менее известный персонаж на фитах (записях с приглашенным исполнителем — прим. «Бумаги») — Shockk. Кто остальные?

— Shenko Nashinal — старый кореш с Ямайки. Я его знаю со времен MySpace. Как и многих, кто сейчас на эстраде. Например, ЛСП. Сейчас уже никто не помнит о нем. Shenko — кореш с тех времен. Я тогда тащился по дэнсхоллу, всех подряд с Ямайки добавлял. Трещал с ними на своем ломаном английском. Он рэпер классный, на ямайском стайле.

— «Адлибы» с Shockk — такой мощный наезд на рэперов.

— Да это прикол, какой наезд? Просто такую атмосферу хотел создать. Наоборот, мне всё нравится, что сейчас происходит. Ну вот хотел немного поднавязать свой вкус.

— Ты вырос здесь?

— Нет. Я родился в Казахстане, потом переехал в Волгоград, потом поступил в универ в Москве, потом переехал в Питер, тут живу 10 лет.

— Вся твоя карьера здесь состоялась?

— Нет. Это только верхушка айсберга.

— Когда начал заниматься рэпом?

— В 12 лет, в 1998 году.

— А дэнсхолл как в твоей жизни появился?

— Через альбом ремиксов на Боба Марли. Там были Баста Раймс, Нэс, Лорин Хилл. Они перепевают с сыновьями Боба Марли его треки. Это был 1999 год. Дэнсхолл сейчас — популярная музыка, те же Major Lazer, Эд Ширан, у Дрейка лучший кореш Popcaan. Дэнсхолл уже не секрет ни для кого.

— Чем знаменит Leslex Beats, с которым ты альбом делал?

— Он работал с альбомом Gusli (совместная работа Гуфа и Слима, вышедшая в мае этого года — прим. «Бумаги»). Он работал со многими. А ты вообще битмейкеров много знаешь-то сам? Они не бросаются особо в глаза. Ими надо интересоваться. Их много. Это целый мир русского битмейкинга.

— С кем из битмейкеров хотел бы записаться?

— Скорее «попробовать навязаться сделать что-то вместе», так можно назвать. Да много. На Ямайке много талантливых продюсеров. Так не сказать, с кем. Они приходят и уходят.

— Как получился трек с Оксимироном?

— Я ко всем на фиты навязываюсь: кто-то должен быть инициатором. Просто написал ему. Если есть интерес, будем общаться. Что мешает людям общаться? Ты же мне написал, я тебе ответил. Ну вот и с Оксимироном так же.

— Тебя закрытость в людях раздражает?

— Нет, наоборот. Я люблю закрытых людей. Они красавчики, самые опасные. Я люблю всех людей. Они все на стайле.

— До «420» — совместного альбома с Гуфом — ты много где работал.

— А ты считаешь, что рэп не работа? Я сейчас стараюсь как-то руками работать, головой, не циклиться на том, что приносит именно деньги. Стараюсь хобби какие-то развивать. С мелкой (дочерью — прим. «Бумаги») появились какие-то хобби. По библиотекам ходить, максимально разнообразить досуг: человеку надо развиваться, приходится всесторонне себя развивать.

— Ты говорил, что сокращаешь каналы поступления информации. Совсем не читаешь новости?

— Когда читаю, когда — нет. Много херни. Стараюсь ограничивать себя. Из инета я выпилился, «ВКонтакте» свой отдал админам, ленту в инсте читаю — у меня 140 человек. Ну и письма проверяю, чтобы больше уделять времени реалу. А зачем написывать, чатиться? Это всё задротство. Мачете не эсэмэсит.

— Рэперов часто пытаются прицепить к каким-то общественным темам.

— Меня это всегда забавляло. Музыкант должен делать свою работу, оратор — свою. Музыкант должен петь. Талантливый человек во всём талантлив. Но не настолько.

— Семейная жизнь влияет на работу?

— Конечно. Полный ребут у меня произошел. Не более, чем, я думаю, в других областях.

— На Versus тебя звали?

— Нет, потому что я сразу высказал свое отношение к этой теме. Просто не понимаю себя в таком формате. Я не вижу, в чем музыка может баттлиться с музыкой. От этого музыка точно проиграет. По другим параметрам — концертов, востребованности, подписчиков — может быть соревнование. Если человек интересен, то это решает.

— Ты считаешь себя востребованным?

— Я стараюсь не обращать на это внимания. Стараюсь сконцентрироваться на творчестве, не считаясь ни с чьим мнением. Я же про себя всё знаю лучше. То, что считает жена, родственники, друзья — важно. А что пишут во «ВКонтакте» в мессенджерах, я важным не считаю. Я таких людей называю виртуальными.

— Есть кто-то, с кем еще хотелось бы на фит?

— Со всеми. Я готов к любому сотрудничеству. Должно быть интересно, востребовано. Нет других параметров крутости, кроме как рейтинги. Но есть и интересность творческая: нужно и молодых продвигать, всё на драфте должно быть. Скоро назову всё.

— Что за двор-колодец на обложке альбома Dub Club?

— Это реальные дворы, просто слепленные в один. Нашел несколько «колодцев», которые сочетались вот так. Пришла просто идея в голову.

— Питер для тебя — это больше окраина или центр?

— Центр, конечно. Всегда радует. Он тут недалеко. 15 минут на «гелике» (так Ригос называет гироскутер — прим. «Бумаги»), без пробок 5 минут на тачке. Я уже на всех районах пожил, мне весь Питер нравится. Не хотел бы отсюда переезжать. Мне тут всё так удобно. Всё, что мне надо, под рукой, близко, здорово.

— А петербургский рэп описать для себя можешь?

— Это не на рэп распространяется, это вся музыка. Не депрессивная, но меланхоличная, романтичная, с оттенком грусти.


В 2017 году хедлайнерами петербургских фестивалей стали рэперы

В России у рэпа до сих пор нет своего крупного фестиваля. Тем не менее почти на всех российских летних ивентах в хедлайнерах — рэп-исполнители. Еще лет пять назад набор хип-хоп-артистов ограничивался в основном Noize MC и «Кастой».

Зато в этом году, например, на Фестивале «ВКонтакте» выступали MiyaGi & Эндшпиль, Jah Khalib, L’One. А хедлайнерами «Стереолета» были украинские «Грибы», чьи песни «Интро» и «Тает лед» знают даже те, кто к рэпу вообще равнодушен. На декабрьский концерт группы в Петербурге продали почти все билеты, несмотря на то, что у «Грибов» был всего один альбом и на тот момент их вживую никто не слышал.

Другой постоянный участник фестивалей этого лета — Хаски. Уроженец Бурятии, переехавший в Москву, дружащий с Прилепиным, ездивший на Донбасс, в апреле выпустил альбом «Любимые песни (воображаемых) людей». На выступлении Хаски на малой сцене «Стереолета» была толпа, еле умещавшаяся на небольшом мысе Елагина острова.

Омская группа «25/17», играющая одновременно рок и рэп, приехала на «Стереолето» с «Нашествия». Один из основателей группы Андрей Бледный Позднухов говорит, что не любит стилистические ярлыки, и считает, что они «для дураков». «Бумага» поговорила с ним о выступлении на «Стереолете», популярности Хаски и о том, почему артист избегает политических высказываний.

Основатель группы «25/17» Андрей Бледный Позднухов — о русском роке, «народных» рэперах и политике

— Ваше выступление весьма необычно смотрелось для «Стереолета».

— Для нас это был интересный опыт. Вчера «Нашествие», сегодня «Стереолето», такой контрастный душ получился. Я считаю, мы должны уметь выступать везде, перед любой публикой.

— Что вам не нравится в русском рэпе?

— Как я понимаю, ты о строчке: «Плевать на ваш хип-хоп, где правит черный властелин, а ты его холоп». Это как раз то, что в русском рэпе мне и не нравится. Его вторичность.

— Но при этом же есть немало достойных артистов: ATL, Хаски, Оксимирон.

— Да, сейчас появилось много интересных исполнителей. С Димой Хаски мы давно знакомы, у него получается делать актуальный рэп и делать это как-то по-русски. Хаски и Hash Tag из Питера — то, что я могу слушать на повторе.

— Вы говорили в одном из интервью, что выигрывает тот, кто собирает больше людей. Сейчас самые популярные — Баста и Оксимирон. Почему так?

— Я не знаю каких-то схем, следуя которым, можно собрать «Олимпийский». Мирон и Василий — очень разные исполнители. Какое-то среднее арифметическое между ними сложно высчитать. Каждый нашел что-то, попал в нерв. Василий вообще народный артист, царь русского рэпа.

— А «25/17» — народная группа?

— Нет, народной группой мы не являемся. Мирон модный, Василий [Баста] народный, а мы как-то параллельно всему существуем.

— К Хаски на концерт ходит в основном публика, далекая от героев его песен. Причем мало людей. Почему, как вы думаете?

— Во внимании всех этих изданий, которые писали про Диму, чувствуется какой-то антропологический интерес. Мол, смотрите, вот вроде человек из народа, а почти такой же, как мы, он даже учился в университете и знает, кто такой Кафка. Такие люди и на концерты стали приходить — из любопытства, из-за моды.

— А по отношению к себе не чувствуете того же самого?

— Когда с журналистами из, скажем так, рок-сегмента общаемся. «Ой, ничего себе, оказывается, есть рэп, кроме Тимати, да еще и не про сучек, и на гитарах тоже умеют, ну надо же». Примерно такая реакция.

— Почему русский рок теряет популярность?

— А что такое русский рок? Ты имеешь в виду некий иконостас, группы, которые мы когда-то в юности слушали?

— Да.

— Любая история рано или поздно заканчивается, но тем не менее «Сплин», «Алиса», Земфира, «ДДТ», «Би-2» продолжают собирать большие площадки, а «Нашествие» остается самым массовым музыкальным фестивалем. В одном из своих интервью Дмитрий Ревякин из группы «Калинов мост» сказал, что рэп — это новый рок. У каждого поколения свой рок. Высоцкий, Цой, Хаски… А субкультурные ярлыки для дураков.

— А сами вы начинали с русского рока?

— Я очень много разной музыки слушал. Русский рок в том числе. В школе, в старших классах, я слушал «Гражданскую оборону», «Калинов мост», «Алису», «ДДТ», «Наутилус», «Кино», «Бригаду С», «Ва-банкъ», «Агату Кристи» и другие, в том числе ныне полузабытые группы: «Апрельский марш», «Нюанс».

— А рэп как начали слушать?

— Я услышал совместный трек групп Anthrax и Public Enemy, и меня это зацепило, заинтересовало.

— Вы поете в «Последнем из нас» «Твое время прошло, ну че ты ноешь, папаша». Это про кого?

— Про людей из советского времени, про тех, кто помнит перестройку. Это и про самого себя в том числе. Время каких-то идей, убеждений прошло. Мы же все растем, что-то понимаем с возрастом. То есть идеи и убеждения могут трансформироваться, а могут просто перестать быть созвучными времени.

— А вам самому не неуютно от тех, кому по 18–20 лет, которые собирают залы?

— Так это же замечательно. Если бы одни старики собирали залы, это всё в русский рок бы превратилось. Рэп он такой, вечно молодой.

Знаешь, если бы мы не собирали, не гастролировали, я бы, может, какой-то дискомфорт испытывал. А так, по факту, я самый взрослый из тех, кто востребован. Я не самый старший из тех, кто читал или читает рэп, но из востребованных и активно гастролирующих — самый старый. Рэп-дед.

— А конечная цель какая? «Олимпийский»?

— Да нет у нас таких целей. У нас их никогда не было. Я не знаю, как так получилось, но никогда не было разговоров об этом, никогда мы не ставили себе таких задач.

Я понимаю, что мы делаем коммерческую музыку. Всё, что приносит деньги, это коммерческий продукт. Если тебе платят хотя бы 100 рублей, то ты уже занимаешься коммерцией, что-то продаешь. Просто кому-то платят 100 рублей, а кому-то — 100 тысяч.

Нам готовы платить за то, что мы делаем. Может, это глупо с нашей стороны, но мы более сфокусированы на каких-то творческих задачах. Это здорово, когда ты собираешь большие площадки, это греет самолюбие и пополняет счет, но для меня важнее сохранить этот огонь внутри, когда ты горишь, это самый крутой кайф.

— От вас часто требуют политического высказывания, тащат на трибуну, а вы отказываетесь. Почему?

— Я песенки сочиняю и не компетентен в этих вопросах. Каждый сам для себя решает. Если артист хочет высказаться, это его право, конечно. Не думаю, что мнение популярного исполнителя важнее, чем мнение дворника.

Если вы нашли опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl + Enter.

Спасибо!

Теперь редакторы в курсе.