Как политика проникает в разговоры о смерти и чем горевание похоже на тренинг личностного роста? Рассказывает социальный антрополог Сергей Мохов

С 2015 года в России издается научный журнал «Археология русской смерти». Он посвящен death studies — исследованиям, связанным с гореванием и культурой похорон. Главный редактор издания — социальный антрополог Сергей Мохов — в 2020-м выпустил книгу о том, как со временем меняется отношение европейской культуры к смерти.

«Бумага» поговорила с Сергеем Моховым о том, зачем нужны death studies, как в современном обществе горевание превращается в селф-коучинг и чему может научить смерть.

Сергей Мохов

социальный антрополог

— Зачем нужно изучать смерть?

— Не думаю, что какой-то вопрос стоит изучать больше, а какой-то меньше. Наука строится из интереса и парадоксов. Поэтому на вопрос «зачем нужно изучать смерть» у меня нет ответа кроме «потому что она есть».

Если говорить о том, чем это может быть полезно, то здесь большое поле для размышлений. Например, затем, чтобы лучше понимать самих себя — что нами движет, как мы осмысливаем опыт смерти и к каким действиям это приводит. Если еще более глобально: затем, чтобы учиться говорить, а говорим мы потому, что такова наша природа. В этом плане смерть может нас научить быть людьми.

— Меняется ли восприятие смерти с течением времени?

— Возможно, это не так легко заметно, но изменения идут непрерывно. Даже за последние десять лет.

Если говорить о каких-то глобальных изменениях, то они связаны с трансформациями политики, науки, религии. По сути, эти изменения можно рассмотреть как конкуренцию разных типов знания о смерти и жизни человека, разных описательных и интерпретационных языков. Если для Средних веков это язык религии, в котором есть четкое представление о смысле смерти в теоцентрической картине мира, то [в] Новое время [происходит] постепенное освобождение от религии и переход к научному объяснению (главным образом, к медицинскому трактованию).

Современность — это политизация языка разговора о смерти, это идеи утопии, будущего, лучшей жизни, а значит, и принципиального переустройства социального и политического порядка. Пример тому — низовые движения, связанные с переосмыслением смерти и практик умирания: хосписное движение, эвтаназия, горевание, экопохороны (способ погребения, цель которого нанести как можно меньший урон окружающей среде — прим. «Бумаги») и так далее. Все они связаны не только с перераспределением языка смерти, но и с политикой, местом человека в процессе умирания.

— А язык смерти меняется? Стали ли люди меньше бояться говорить о смерти?

— Люди стали говорить о смерти по-другому: вопросы жизни после смерти, бессмертия и воскрешения сменились прикладными и очень политизированными вопросами. Посмотрите на дискуссии вокруг эвтаназии — разве люди говорят именно о смерти? Нет, они критикуют государство, требуют большей автономии для человека как субъекта.

То же самое и с хосписами. Это низовая политизированная идеология, диктующая западный взгляд на хорошее умирание. Хоспис — своего рода создание иллюзии продолжающейся жизни, при этом жизнь понимается в либеральном ключе: человек — это субъект, который производит выбор. В этом фокусе хоспис — пространство с иллюзией потребления.

— А с чем, как вам кажется, связаны дискуссии вокруг эвтаназии?

— Эвтаназия — это лакмусовая бумажка ваших политических взглядов. Прежде всего — касательно вмешательства государства в частную жизнь, вопросов свободы и выбора человека. Как правило, сторонники эвтаназии — индивидуалисты, которые не доверяют государству и другим крупным институциям: здравоохранению, полиции и так далее. Такие люди, как правило, противники войны и милитаризма.

Противники же эвтаназии, наоборот, — государственники, консерваторы, сторонники контроля и делегирования. Конечно, есть исключения, но, как правило, это разделение достаточно хорошо работает.

— Изменяется ли переживание смерти? В чем различие между нашим веком и прошлыми?

— Мы становимся всё более сентиментальными, об этом отлично свидетельствует рост количества слов, которыми мы выражаем горе и утрату. Тони Уолтер, ведущий исследователь в поле death studies, отмечает, что за последние 30–40 лет количество таких слов выросло в 60 раз. Мы действительно увлечены переживаниями, собственными чувствами и эмоциями, которые проходят путь коммерциализации — то есть превращаются в продукт, товар.

Для современных людей горевание медленно, но верно становится элементом селф-коучинга, менеджерского управления, в принципе, как и всё остальное. Надо быть умным, целеустремленным, преодолевать трудности. Эмоции, в том числе горе, получают в этой картине мира свое место — [место того], с чем надо уметь справляться.

— Отличаются ли разговоры о смерти в разных языках? Например, в русском и английском?

— Разумеется. Русский язык вообще крайне скуден для разговора о прикладных вопросах смерти, зато куда более богат для разговора о философских аспектах.

— Стали ли люди по-другому реагировать на чужую смерть? Повлияли ли на это телевидение, интернет и соцсети?

— Я бы мог, как заправский политик, сказать, что количество смертей на телевидении отразилось на нашем представлении о смерти и привело к серьезной переоценке, но не скажу. Думаю, что смерть на ТВ всё же считывается как медиаобраз, даже если это новости. То есть что-то очень далекое, игровое, находящееся под контролем.

Когда вы смотрите новости и фильмы про войны и катастрофы, то хоть и тревожитесь, но всё же надеетесь, что вас это не коснется. В этом плане медиа продолжают создавать для нас иллюзию далекой смерти, несмотря на ее натуралистичность и регулярность.

— Как сейчас соотносятся религия и смерть? Стала ли смерть более непонятной и страшной после создания СССР и курса на атеизм?

— Я не думаю, что советский проект смог распространить атеизм и сделать его common place (обычным делом — прим. «Бумаги»). Традиционный христианский язык до сих пор достаточно сильный игрок на рынке мортальных объяснений. Достаточно, например, посмотреть на опросы общественного мнения в США, которые посвящены представлениям о жизни после смерти: подавляющее большинство людей как верило, так и верит в жизнь после смерти, а также в рай и ад. Но и эти объяснения меняются и адаптируются под критикой — в этом вся прелесть конкуренции. Например, Второй Ватиканский собор в 1960-х годах признал, что кремация никак не мешает воскрешению и спасению. Хотя до того момента он яростно отбивался от этого.

— Что такое социальная смерть? Насколько она отличается от обычной в антропологическом плане?

— Мы не очень понимаем, что такое смерть и как она может быть концептуализирована. На вопрос, что такое смерть, ответов достаточно много — начиная от достаточно очевидных биологических и заканчивая метафизическими. Эти объяснения противоречивы и не всегда сводимы друг к другу: например, мертв ли человек в глубокой деменции? Ведь социально, как личность, он совершенно уничтожен. А человек, мозг которого мертв, но тело поддерживается с помощью развитых медицинских технологий? В этом фокусе смерть для нас загадка даже на уровне языка и вразумительных концепций. Но мне не хотелось бы, следуя за [Людвигом] Витгенштейном (австрийский философ — прим. «Бумаги»), молчать о том, о чем не можешь говорить. Всё же хочется пытаться.

Социальная смерть — это как раз пример с деменцией, то есть ваше постепенное выпадение из коммуникации с социальными миром, разрушение личности. В какой-то степени это то, что происходит с человеком в тотальных институтах — концлагерях, жестоких тюрьмах, психбольницах.

— Остался ли в обществе страх смерти? И пользуются ли им политики и маркетологи?

— Мне кажется, он никуда не делся и не денется, он онтологичен, если так можно сказать. Пользуются ли им — очевидно, да. Впрочем, как и всеми страхами и желаниями людей: сексом, смертью, заботой о потомстве, властью, тщеславием.

— Как современные люди относятся к бессмертию?

— Я думаю, что желание бессмертия никуда не делось: люди хотят жить как можно дольше и лучше. Для этого они изобретают различные способы, которые, как им кажется, могут в этом помочь. Сейчас это идеи цифрового бессмертия, борьбы со старением, биохакинга. Однако проблема у всех этих течений одна: пока не очень понятно, что такое человек — только его тело или есть какая-то душа? Как они связаны? Что такое сознание человека, чтобы его можно было сохранить? Эти нерешенные вопросы изначально делают все практики по поиску бессмертия утопиями. Найди то, сам не знаю что.

— А как пытаются облегчить мысли о смерти?

— Позитивно думать о смерти. Современная западная культура старается обо всем мыслить позитивно. Человек, который грустит и слишком серьезен, признается больным и [подлежащим] срочному излечению. Поэтому у всех тотальная депрессия и тоска — любые фрустрации сразу классифицируются как психические проблемы.

Современный человек разучился тосковать и пребывать в долгой и тянущейся грусти. Этому тренду следует и смерть. «Давайте мыслить о смерти позитивно», — кричат вам из каждого угла. А я вот так не думаю. О смерти надо для начала просто хоть как-то мыслить.

В 2020 году человечество переживает пандемию, из-за которой умирают сотни тысяч человек. Можно ли сравнить это со смертностью от чумы в Средние века?

— Не думаю. Всё же темпоральность и количество жертв не сравнимы. Однако вполне возможно, что коронавирус как смертельная угроза может подарить нам хороший урок и повод поразмышлять — о заботе, природе, власти и справедливости, неравенстве и взаимопомощи. Смерть может учить.

Фото на обложке: Mathew MacQuarrie


В журнале «Археология русской смерти» публикуются статьи об изучении бессмертия в СССР и мемориалах. «Бумага» рассказывала, как можно прочитать все выпуски.

Если вы нашли опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl + Enter.

Вся лента

все новости
Вакцинация от коронавируса
В Петербурге цикл вакцинации от коронавируса закончило 4,5 % реального населения
«ЭпиВакКорона» доступна в 41 пункте вакцинации в Петербурге. Смольный опубликовал список
В Петербург поступила вторая российская вакцина от COVID-19. Где можно будет привиться «ЭпиВакКороной», в чем ее отличие от «Спутника V» и почему эффективность препарата вызывает вопросы
В Петербург пришла первая партия вакцины от коронавируса «ЭпиВакКорона». До этого в городе прививали только «Спутником V»
Портал госуслуг привяжет к сертификатам о вакцинации от коронавируса данные загранпаспорта. Так с ними можно будет уехать за рубеж
Коллеги «Бумаги»
В Петербурге начинается посмертный суд над погибшим в СИЗО бизнесменом Валерием Пшеничным
Как «Спутник V» помогает российской власти выигрывать у Запада мировоззренческий спор
Чьи агенты? Документальный фильм «7х7»
Протесты в Петербурге 2021
Глава СК Бастрыкин потребовал пересмотреть приговор петербургскому протестующему, который получил условный срок за стычку с силовиками
В Петербурге трем участникам январских протестов дали условные сроки, один получил год колонии. Что известно об этих делах и сколько человек остаются в СИЗО
В Петербурге вынесли приговор еще одному участнику январских протестов. Мужчина получил 18 месяцев условно
В Петербурге участнику январских протестов впервые дали реальный срок. Он ударил силовика. Обновлено
С бывшего главы штаба Навального в Петербурге взыскали 500 тысяч — за неуплату штрафа в 7 млн рублей, назначенного после митинга
Подкасты «Бумаги»
«Я не просто хочу жить в стране, уважающей права человека. Я могу что-то для этого сделать». Молодые политики — о выборах, карьере и давлении властей
«Люди важны сами по себе, а красота — по ситуации». Бодипозитивные активистки, модель с ожогами и художник — о внешности и принятии своего тела
«Партнерство — это свобода выбора». Чайлдфри, синглы и многодетные родители рассуждают о семье, отношениях и стереотипах о браке
«Разучиться летать в космос — это реально». Говорим про будущее лунных миссий, ракеты и космический мусор
«Моя семья пережила одну из самых страшных катастроф XX века». Сотрудники «Бумаги» рассказывают истории родственников, прошедших блокаду
Утрата памятников архитектуры
Заброшенную усадьбу Елисеевых под Гатчиной выставили на продажу. Ранее здание хотели изъять у собственника из-за ненадлежащего содержания
Житель дома на Петроградской — о том, как изменить проект капремонта фасада и отговорить чиновников заменять исторические окна с витражами
В доме-памятнике на канале Грибоедова поменяли деревянные окна на пластиковые. Активисты обратились в КГИОП
В Токсове прошла акция в защиту местного вокзала. Жители опасаются, что уникальный объект снесут
Фонд «Внимание» провел первую волонтерскую акцию в Петербурге. Добровольцы начали очищать печь в доходном доме Шведерского

Спасибо!

Теперь редакторы в курсе.

К сожалению, мы не поддерживаем Internet Explorer. Читайте наши материалы с помощью других браузеров, например, Mozilla Firefox или Chrome.