«Кампус» — это рубрика «Бумаги», где ученые и эксперты рассказывают, как устроен мир вокруг нас.

Что такое зомби-микрорайоны и чем современные многоэтажные дома отличаются от советских? Рассказывает социолог

Как появились первые многоэтажные дома, чем новые постройки Петербурга отличаются от советского жилья и что такое зомби-микрорайоны? «Бумага» публикует лекцию социолога Любови Чернышевой.

Аспирантка университета Амстердама и Европейского университета в Петербурге Любовь Чернышева выступала на фестивале «Кампус», который «Бумага» организует совместно с Представительством Евросоюза в России.

Зачем социологи начали изучать мегаполисы и как появились городские сообщества

Социология города появилась чуть больше 100 лет назад в Чикаго. К 1900 году, за 50 лет, город вырос с 30 тысяч до 1,7 миллиона. Поток мигрантов, который наполнял Чикаго, был настолько безумный, что сейчас мы с трудом можем его представить.

Кем были эти люди? Во-первых, в город массово переезжали жители сельских территорий. Во-вторых, были мигранты из Европы, которые приезжали в США за лучшей жизнью в поисках работы. Эти люди зачастую совершенно не представляли, куда они едут, не знали языка, поэтому возникали разные конфликты. Всё это стало интересно городским социологам.

Когда мигранты приезжали в город, они старались поселиться как можно ближе к людям, которые похожи на них. Поэтому возникали маленькие Сицилии и Чайна-тауны. Социологи заметили это и сформулировали идею сообщества: группы людей, живущих в городе на одной территории и осознающих свою принадлежность к этой территории. Они сделали карту районов Чикаго с точки зрения сообществ. До сих пор это деление города на 77 районов актуально.

Фото: библиотека конгресса США

В 1920-е социологи использовали модные экологические метафоры: в город приезжают люди, которые селятся в определенных экологических нишах, и там действуют законы социальной экологии — «выживает сильнейший». Более «сильные» экономически люди выезжают из бедного района в более престижный, оттуда — в еще более престижный. А там, откуда он уехал, остаются «слабые» люди. Таким образом, город представляет собой лоскутное одеяло из разных миров, которые соседствуют с друг с другом и между которыми можно перемещаться.

Сообщество стало базовой единицей, с которой до сих пор работают социологи и урбанисты и которая неотделима от города. Хотя можно было бы помыслить город как потоки, движения, взаимодействие между людьми или уличный порядок, социологи из Чикаго увидели город как набор сообществ — и это понятие стало базовым и до сих пор актуальным.

Как появились многоэтажки и зачем туда переселяли жителей трущоб

В определенный момент возникло наблюдение, что с сообществами что-то происходит, что они начинают исчезать, старых-добрых сообществ в городе больше нет. Можно выделить три точки, по которым шла эта дискуссия: первая — влияние капитала и того, как приток капитала в одни места и его утекание из других приводит к переселению людей внутри города и разрушению сообществ. Вторая — влияние технологий на динамику сообществ, третья — роль архитектуры в их трансформации.

Если мы размышляем о городских сообществах, то предполагаем, что люди должны плотно общаться друг с другом, быть постоянно в контакте, видеть друг друга. С развитием технологий и увеличением мобильности люди становятся менее привязаны к местам, в которых живут. Живешь в одном месте, работаешь в другом, на вечеринку едешь в третье — а как тогда дружить с соседями? Всё становится еще хуже, если этим перемещающимся людям дают в руки смартфоны. Получается полное безобразие: каждый сидит в соцсетях, постит фотки в инстаграм и наплевать ему, что происходит во дворе и как управлять собственным домом.

Ещё одно серьезное сожаление связанно с архитектурой. Знаменитая Джейн Джейкобс, одна из основоположниц нового урбанизма, любила небольшие живые улицы с низкими пятиэтажными домами. Почему ей так сильно не нравились модернистские жилые комплексы, многоэтажки, светлые дворы и микрорайонная застройка? Она говорила, что, переселяя людей из трущоб в эти дома, мы разбиваем и уничтожаем сообщества, которые складывались годами.

Идея переселять людей из трущоб в высокие дома возникла из общественно-архитектурного течения — модернизма. Архитекторы, в особенности в послевоенное время, строили модернистский город. Ле Корбюзье пропагандировал его в своей практике и манифестах: вместо старого хаотичного города, в котором всё «грязное», мало солнечного света, кривые улицы и смешанный функции у пространств, он предлагал строить новый город с широкими общественными пространствами, функциональным разделением (работа, еда, развлечения). На основе научных знаний и исследований модернистские архитекторы и градопланировщики выводили модели идеальных условий, чтобы люди себя хорошо чувствовали, развивались, не болели и не попадали на социальное дно.

Модернизм базируется на идее материального детерминизма — представления о том, что есть материальная среда, и то, как она устроена, влияет на то, что происходит с социальной жизнью. Если в каком-то районе есть преступность, достаточно поменять пространственные характеристики, чтобы она исчезла.

В Марселе есть дом, который называется Жилой единицей. Его спроектировал Ле Корбюзье. Он построен ровно по тем принципам — зоны разделены функционально: есть бассейн, столовая, детский сад внутри, стандартизированные квартиры. Жилая единица оказала влияние на большое количество построек. Но сегодня мы чаще говорим, что такие дома — это некомфортный город. А комфортный город — это что-то вроде Амстердама, где велодорожки, двухэтажные домики, цветочки и доступ к воде.

Но, например, в том же Амстердаме, в районе Бейлмер, произошла такая метаморфоза. Государство решило построить на пустой окраинной территории дома для людей с низким социальным статусом — то есть дать им жилье как благо. Они построили девятиэтажные корпуса, но немножко забыли, что нужно построить ещё поликлиники и школы, сделали плохую транспортную доступность, заселили туда низкоресурсные группы населений, у которых низкие доходы и плохо с работой. Потом туда же приехали мигранты из Суринама— получилась концентрация очень похожих людей по социальному положению, у которых, к тому же, не было ресурсов, чтобы оплачивать дорогостоящее обслуживание домов. В результате район стал считаться неблагополучным.

Сейчас он так не выглядит: там всё ухожено и гуляют шикарные гуси — вы никогда не скажете, что это гетто. Там происходит редевелопмент: власти Амстердама стремятся создать так называемый социальный микс — поселить на одной территории людей с разным достатком, чтобы не создавать сегрегированных территорий.

Как районы превращаются в гетто

Так или иначе, когда мы говорим про архитектуру, модернистское здание — серая коробка, высотка — автоматически воспринимается как что-то плохое. Есть даже исследователи, которые пытались показать, что размеры домов и их конфигурация в пространстве влияет на то, что там происходит с точки зрения социальных процессов.

Например, Оскар Ньюман взял два модернистских квартала, которые находятся рядом, и сравнил уровень преступности слева и справа одной улицы. Слева были трех- и шестиэтажные кирпичные дома, справа — семнадцатиэтажные высотки. Оказалось, действительно, там, где трех- и шестиэтажные дома, преступность на тысячу человек в два раза ниже, чем в высотках. Но есть и исследования, которые опровергают подобные истории в других местах. Кроме того, учел ли Ньюман все факторы, все различия между кварталами в анализе?

Пространственные факторы, конечно, влияют на то, что происходит в конкретном районе. Многие современные урбанисты рассуждают так: если мы строим высотки, башни и коробки, то получаем пространство, в котором нет сообществ, а значит, в нем нет социального контроля — люди не наблюдают друг за другом, не помогают друг другу справляться с какими-то сложностями. Люди не заботятся ни о чем, кроме как о своей приватной квартире, район увядает и превращается в гетто.

Конечно, такое негативное представление о районах модернистского жилья очень поддерживают медиа и разные культурные индустрии, например, кино. В Берлине, например, есть район Гропиусштадт. Там родилась девушка, попавшая в очень плохую компанию, у нее было трудное подростковое время, она стала героиновой наркоманкой, занималась секс-работой и впоследствии написала автобиографический текст, по которому сняли фильм «Мы, дети станции Зоо».

Фото: кадр из фильма «Мы, дети станции Зоо»

Для зрителя было очевидно, где родилась и жила героиня. И даже если до этого жители Берлина не считали этот район ужасным, после такого рода медиавбросов связь между неблагополучием, наркоманами, преступниками и Гропиусштадтом стала очевидной. С действительным положением вещей эта картинка могла не иметь никакой связи.

Некоторые эксперты указывают, что во всем мире существует одна и та же логика превращения районов в гетто. На самом деле, если обратиться не к экспертам, а к историкам архитектуры (например, к Флориану Урбану, который исследовал много районов по всему миру), то мы узнаем, что далеко не всё так просто. Даже в пределах одной страны, одного города можно увидеть совершенно разные картины. Например, район Роберт Тейлор Хоумс в Чикаго в конце концов пришлось ликвидировать, а точно такие же башни-крестообразные дома (по советам Корбюзье) в парке в Питер Купер Вилладж в Нью-Йорке стали достаточно желанным местом для жилья.

Если рассматривать детально судьбы разных жилых массивов (а строили их и в Шанхае, и в Бомбее, и в России), истории очень разные. Всегда влияет не только внешняя форма, но и другие факторы: например, жилищная политика города, инфраструткурные решения, местоположение жилья, социальный состав населения и механизмы управления жильем, а также существование расовой сегрегации. Многие из известных американских гетто специально планировались такими, чтобы усиливать эту расовую сегрегацию. Это идея, которая была вшита в архитектуру, в планировку районов. Неудивительно, что она остается «живой» до сих пор: архитектура и культура очень инертны.

Почему Парнас — это не гетто и чем новые районы отличаются от советского жилья

Теперь посмотрим на то, что некоторые эксперты называют «будущее легендарное гетто Питера». Несколько лет я занималась исследованием жилого комплекса «Северная долина» в рамках международного проекта «Живые массивы», в котором мы с коллегами изучаем жилье в постсоциалистических городах. «Северная долина» — это гигантская территория (270 Га), буквально отдельный город, который пристраивают к Петербургу в течение последних десяти лет. В нем будут жить порядка 100 тысяч человек (уже сейчас живут около 70 тысяч).

Идея строить гигантские районы возникла потому, что в начале нулевых в Петербурге появилось программа Комплексного освоения территорий. Эта форма городского развития предполагала, что большие участки земли на окраинах города перейдут большим застройщикам, и они будут строить там прекрасные микрорайоны не только с домами, но и с поликлиниками, школами, детскими садами. Таких кусков земли отдали много — одним из первых был Парнас. Сейчас там построено 70 % домов, но только 28% детских садов и 13% школ. С социальной инфраструктурой просто беда.

Такая форма домов в микрорайоне с инфраструктурой, где всё продумано, напоминает старый-добрый советский микрорайон. Но не совсем. Мне кажется, это всё-таки «микрорайон-зомби». Снаружи он действительно похож на советскую форму градостроительства: полностью продуманная территория, социальные блага для жителей, доступное жилье. Разве что здания чуть более монструозные и огромные. Но логика, которая стоит за тем, как этот район появился, абсолютна не похожа на советскую.

Советское жилье — социальное благо, которое государство предоставляло своему населению. Но задача застройщика — не обеспечить людей жильем, а заработать деньги. Получается, что этот кусок земли и находится в аренде у застройщика, длительный период времени именно застройщик является полноправным хозяином и государство не может вмешаться в процессы.

Муниципальная власть тоже не может тратить деньги на благоустройство района: за всё отвечает застройщик. Люди оказываются в ловушке: они не могут обратиться к государству и потребовать, чтобы им поскорее обеспечили права на детские сады и школы, но и государство ничего не может сделать застройщику. Многие проблемы возникают именно из-за того, что собственность такая сложная и управлять ею трудно, а вовсе не из-за того, что этот район повторяет форму модернистского жилья.

Одна из критических позиций к современному жилью состоит в том, что если мы проектируем такие огромные дома на 20 квартир на этаже, получается проходной двор. Соседи не знают соседей. В самом большом доме на Парнасе 3575 квартир. Это маленький город, размером с Суздаль, там живет почти десять тысяч человек. И они должны инструментами прямой демократии принять какие-то решения, как управлять этим «городом». Им просто физически негде собраться для того, чтобы всё обсудить.

Эксперты еще часто говорят, что дома страшны не только сами по себе, но и пространствами между ними. Из-за того, что это микрорайонная застройка, возникают большие пустоты. И они не похожи на общественные пространства, о которых людям хочется заботиться, не похожи на дворы, которые хочется содержать, сажать там цветы и чувствовать, что это их территория. От этого происходит деградация среды, всем наплевать на то, что находится за пределами приваных квартир.

Фото: varlamov.ru

Но даже на таких огромных территориях, где, казалось бы, не могут организоваться сообщества, не о чем заботиться, всё же организуются сообщества. Только они не «старые-добрые», а какие-то новые. Я назвала их киборгами, потому что это некие гибриды между онлайн- и офлайн-сообществами.

В «Северной долине» существует более 100 групп во «ВКонтакте» и еще много разных чатов в вотсапе и телеграме, в которых соседи друг с другом общаются. Это и группы всего района, и группы отдельных домов. Там жители предлагают друг другу помощь, обмениваются советами, вещами, обсуждают правила использования общих пространств. Вопреки представлениям критиков, жители не атомизированы. Они ежедневно оставляют огромное количество сообщений, с помощью которых просят или предлагают помощь. Например, ищут хозяина машины, забывшего закрыть окно, или просят одолжить рюкзак, чтобы пойти в поход, или даже предлагают забрать кого-то из соседей из аэропорта.

Как жители окраин объединяются, чтобы решить проблемы района

Риторика «гетто» и нового модернистского жилья такова: социального контроля нет, потому что здания слишком высокие. Это на уютной пятиэтажной улице все постоянно смотрят из окон на улицу, а внизу есть разные лавочки и магазинчики, соответственно, там безопасно. Но если добавить цифровой компонент, получается, что люди смотрят из своего окна 29 этажа и замечают: собака в неправильном месте оставила кучу, какие-то дети вырывают цветы, кто-то лезет на крышу соседнего дома или неправильно паркуется. Контроль происходит постоянно. Кто-то пишет в группу, что сосед работает перфоратором в полдвенадцатого ночи. И задача не только в том, чтобы найти преступника и остановить его, но и в том, чтобы показать другим, что мы сообщество, что у нас есть правила, и мы все должны им следовать для комфортной жизни.

На помощь решениям по управлению районом тоже приходят группы в соцсетях, где можно опубликовать объявление, поспорить, заранее решить, какая повестка у собрания. Управление может происходить и неформальным образом. В апреле 2018 года после трагедии в Кемерово вопрос пожарной безопасности стал актуальным. Соседи в «Северной долине» решили объединиться для того, чтобы своими силами проверить всю пожарную инфраструктуру в домах. Они сделали специальные таблицы, записывали туда, в какое время кто пойдет на обход, кто что зафиксировал — и смогли самоорганизоваться, чтобы обеспечить собственную безопасность.

Онлайн- и офлайн-активности связаны настолько, что их уже невозможно разделить. Значит то, как устроены цифровые площадки, на которых происходит общение, формирует, чем живет сообщество. У жителей новостроек есть разные формы участия: от «поставить лайк» до «выйти на субботник». Это и есть новые формы территориального сообщества-соседства.

Даже при том, что в «Северной долине» много проблем, называть этот район гетто некорректно. Жителя района заботятся о своих домах и дворах — какими бы они ни были с планировочной точки зрения. Жители общаются и контролируют друг друга, следят за безопасностью и формулируют правила. Все это не похоже на те определения гетто, которые предлагают российские урбанисты (при том, что гетто в социальных науках вообще означает несколько иные вещи).

Используя эту категорию для наименования района лишь из-за его формы, мы стигматизируем жителей, заставляем их чувствовать себя людьми «второго сорта» (жителями гетто) и переезжать — то есть, как раз-таки, запускаем процессы «геттоизации» в терминах российских урбанистов. Это несправедливо: они заботятся о своем районе, борются за социальные блага и заслуживают поддержки, а не оскорблений.

Если вы нашли опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl + Enter.

Спасибо!

Теперь редакторы в курсе.