2 декабря 2013

Неизвестный рассказ Сэлинджера «Океан, полный шаров для боулинга»

В сети появился русский перевод не публиковавшегося прежде рассказа Джерома Дэвида Сэлинджера «Океан, полный шаров для боулинга». В рассказе идет речь о смерти младшего брата Холдена Колфилда, главного героя романа «Над пропастью во ржи», — Кеннета (в романе Сэлинджер переименовал его в Алли). Повествование ведется от имени другого брата, Винсента. «Бумага» публикует рассказ. Носы его туфель заворачивались. Моя мать говорила моему отцу, что он покупает Кеннету обувь, которая тому слишком велика, или при любой возможности спрашивала кого-нибудь, не деформировались ли его стопы. Но я думаю, обувь заворачивалась потому, что он всегда останавливался на траве, подавшись вперед всеми своими семьюдесятью пятью или восьмьюдесятью фунтами, чтобы рассмотреть что-нибудь, повертеть это в своих пальцах. Даже его мокасины завернулись. У него были прямые рыжие, как новый цент, волосы моей матери, которые он, не смачивая, зачесывал на левую сторону. Он никогда не носил шляпу, и вы бы узнали его с большого расстояния. Однажды днем в клубе, когда я возился с первым ударом вместе с Хелен Биберс, как только я вдавил свой колышек с мячиком в твердую, «по зимним правилам», землю и занял свою стойку, я явственно ощутил, что если повернусь, то увижу Кеннета. В полной уверенности я обернулся. Приблизительно в шестидесяти ярдах, позади высокой проволочной ограды, он сидел на велосипеде, наблюдая за нами. Такими рыжими были его волосы. У него была перчатка игрока первой базы для левшей. На оборотной стороне пальцев перчатки он записывал тушью строчки из стихотворений. Он говорил, что ему нравится читать стихи, когда не нужно отбивать мяч или когда ничего особенного не происходит поблизости. К одиннадцати он прочитал всю поэзию, которая была в доме. Больше всего ему понравились Блэйк и Китс, и немного из Кольриджа тоже, но я не знал вплоть до прошлого года — а я раньше регулярно читал его перчатку, — что именно он аккуратно записал в последний раз. Когда я еще был в Форт-Диксе, пришло письмо от моего брата Холдена, который тогда не был в армии: он написал, что, когда возился в гараже, нашел перчатку Кеннета. Холден сообщил, что на большом пальце перчатки было то, чего он раньше не видел, и вообще, что бы это ни было, он это скопировал. Это были строчки Браунинга: «О нет, смерть не завяжет мне глаза и не прикажет усмириться / И отползти назад». Не такие уж веселенькие строчки выбрал этот парень с серьезнейшей болезнью сердца.

Холден сообщил, что на большом пальце перчатки было то, чего он раньше не видел, и вообще, что бы это ни было, он это скопировал. Это были строчки Браунинга: «О нет, смерть не завяжет мне глаза и не прикажет усмириться / И отползти назад»
Он был помешан на бейсболе. Когда он не мог войти в игру и если меня не было рядом, чтобы бросить ему флай, он мог часами напролет кидать мячик на скат крыши гаража и ловить его, когда тот скатывался вниз. Он знал средние показатели отбивания и игры в поле всех игроков в высших лигах. Но он бы не пошел — да и не ходил — со мной ни на одну из игр. Лишь однажды мы пошли вместе, когда ему было око- ло восьми лет, и он увидел, как Лу Герига дважды выбили в аут. Он сказал, что не хотел бы снова увидеть, как хорошего игрока выбивают в аут. — Я снова возвращаюсь к литературе, я не могу это контролировать. Проза его занимала не меньше поэзии; в основном беллетристика. Бывало, он заходил ко мне в комнату в любое время суток, снимал первую попавшуюся книгу с полки и уходил с ней к себе или на веранду. Я редко обращал внимание на то, что он читал. В те дни я пытался писать. Та еще работа. От нее лицо становится одутловатым. Но время от времени я поднимал на него глаза. Однажды я заметил, что он вышел с «Ночь нежна» Ф. Скотта Фицджеральда, в другой раз он спросил меня, о чем «Невинное путешествие» Ричарда Хьюза. Я сказал ему, и он прочитал его, но единственное, чем он поделился со мной, когда я позже спросил его, было то, что землетрясение прекрасно, да еще цветной парень в начале. В следующий раз он вынес от меня и прочитал «Поворот винта» Генри Джеймса. Когда он его дочитал, то целую неделю не говорил ни с кем в доме.

Я в порядке. Я даже могу вспомнить каждую деталь той коварной, подлой июльской субботы. Мои родители были в летнем театре, где исполняли партии в первом дневном представлении «Ты не можешь взять это с собой». Во втором летнем составе они были парой болезненно возбужденных, переигрывающих, покрытых потом актеров, так что мои младшие братья и я редко ходили посмотреть на их. Моя мать была самой слабой в летнем составе. Смотря на нее, даже во время удачных представлений, Кеннет съеживался на своем месте, пока не оказывался почти что на полу. В ту субботу я все утро работал у себя комнате, даже съел там свой обед и только ближе к концу дня спустился вниз. Около половины четвертого я вышел на веранду, и воздух Кейп-Кода вызвал легкое головокружение, как если бы переварили какую-то дрянь. Но через минуту это уже походило на довольно хороший день. Солнце прогревало всю лужайку. Я стал искать Кеннета и увидел, что он сидит на треснувшем плетеном стуле, читает, подтянув под себя ноги так, чтобы удерживать свой вес на подъемах. Он читал с открытым ртом и не слышал, как я прошел через веранду и сел на перила напротив его стула. Я пнул его стул носком ботинка. — Кончай читать, парень, — сказал я. — Положи книжку. Развлеките меня. Он читал «И восходит солнце» Хемингуэя. Он отложил книгу, когда я заговорил с ним, поняв мое настроение, и посмотрел на меня, улыбаясь. Он был джентльменом; двенадцатилетний джентльмен; он был джентльменом всю свою жизнь.
Он был джентльменом; двенадцатилетний джентльмен; он был джентльменом всю свою жизнь
— Мне стало одиноко там, — сказал я ему. — Я выбрал паршивую профессию. Если я когда-нибудь напишу роман, я, думаю, вступлю в хор или типа того и буду бегать на свиданки между главами. Он знал, что я хочу, чтобы он у меня спросил: «Винсент, о чем новый рассказ?». — Слушай, я не шучу, Кеннет. Это потрясающе. Я тебе говорю, — сказал я, пытаясь убедить нас обоих. — Называется «Игрок в боулинг». Об одном парне, жена которого не дает ему ночью слушать бокс или хоккейные матчи по радио. Никакие спортивные состязания. Слишком шумно. Ужасная женщина. Вообще не разрешает мужику читать ковбойские истории. Плохо для его мозгов. Швыряет все его журналы с ковбойскими историями в корзину для бумаги. Я следил за выражением лица Кеннета, как писатель. — Каждую среду ночью наступает время для этого парня, когда он может пойти погонять шары. После обеда каждую среду ночью он снимает свой специальный шар для боулинга с полки в туалете, кладет его в специальный небольшой круглый холщовый мешок, целует свою жену, пожелав доброй ночи, и выходит. Это продолжается в течение восьми лет. Наконец он умирает. Каждый понедельник ночью его жена ходит на кладбище, кладет гладиолусы на его могилу. Однажды она идет в среду вместо понедельника и видит несколько свежих фиалок на могиле. Не может представить даже, кто бы мог их оставить там. Она спрашивает старого смотрителя, и он говорит: «О, это же та самая леди, которая приезжает каждую среду. Его жена, я думаю». «Его жена?» — кричит жена. «Я — его жена!» Но старый смотритель уже глухой старикан, и ему это все неинтересно. Женщина идет домой. Поздно ночью ее соседи слышат звон битого стекла, но они продолжают слушать трансляцию хоккейного матча по радио. Утром, по пути в офис, один сосед видит разбитое окно в ее доме и шар для боулинга, весь влажный от росы, блестящий на передней лужайке. — Ну как тебе? Он не отводил взгляд от моего лица, пока я рассказывал ему свою историю. — Ай, Винсент, — сказал он. — Ай, да ну. — В чем дело? Это чертовски хорошая история. — Думаю, ты напишешь это клево. Но это все не то, Винсент! Я сказал ему: — Это последний рассказ, который я читал тебе, Колфилд. Что не так с этой историей? Это — шедевр. Я пишу один шедевр за другим. Я никогда еще не читал столько шедевров у одного человека.
«Я пишу один шедевр за другим. Я никогда еще не читал столько шедевров у одного человека»
Он знал, что я шучу, но едва улыбнулся, потому что понимал, что мне грустно. Мне не нужны были неуверенные улыбки. — В чем дело с этой историей? — сказал я. — Ты, маленькая вонючка. Ты, рыжий. — Возможно, такое могло бы произойти, Винсент. Но ты не знаешь, что это произошло, правда? Я имею в виду, ты просто выдумал историю, так ведь? — Конечно, я выдумал ее! Такие вещи происходят, Кеннет. — Точняк, Винсент! Я верю! Без шуток, я верю, — сказал Кеннет. — Но если ты просто выдумал все, почему ты не придумал что-то хорошее? Понял? Почему бы не выдумать что-то хорошее, вот что я имею в виду. Хорошие вещи происходят. Постоянно. Боже, Винсент! Ты мог бы писать о хороших вещах. Ты можешь написать о хорошем — я имею в виду, о хороших парнях и все такое. Боже, Винсент! Он смотрел на меня сияющими глазами — да, сияющими. Глаза мальчика могли сиять. — Кеннет, — сказал я, уже зная, что меня сделали, — этот парень с шаром для боулинга — хороший. В нем нет ничего плохого. Просто его жена не хороший человек. — Да я знаю, но, боже, Винсент! Ты просто мстишь за него, и все. Ты ж хочешь за него отомстить? Я имею в виду, Винсент. Он в порядке. Оставь ее в покое. Леди, я имею в виду. Она не знает, что делает. Я имею в виду радио и ковбойские истории и все такое, — сказал Кеннет. — Оставь ее в покое, а, Винсент? Хорошо? Я ничего не ответил. — Не заставляй ее бросать ту штуковину из окна. Тот шар для боулинга. А, Винсент? Хорошо? Я кивнул. — Хорошо, — сказал я. Я встал и пошел в дом, на кухне я выпил бутылку имбирного пива. Он уделал меня. Он всегда меня уделывал. Потом я пошел наверх и разорвал рассказ. Я спустился на веранду и снова уселся на перила, наблюдая за тем, как он читает. Он резко посмотрел на меня. — Давай съездим за город к Лэсситеру за ракушками, — сказал он. — Хорошо. Ты хочешь надеть пальто или еще что-то? — на нем была лишь полосатая футболка, и он обгорел, как обычно обгорают все рыжие. — Нет, все нормально. Он встал, положил свою книгу на плетеный стул: — Давай просто поедем. Прямо сейчас, — сказал он.

Закатав рукава рубашки, я направился за ним через лужайку, остановился на ее краю и принялся наблюдать, как он выкатывает мой автомобиль из гаража. Когда он через некоторое время выехал задом на дорогу, я подошел. Он скользнул вправо, когда я садился на водительское сиденье и стал опускать стекло с его стороны — оно было в поднятом положении еще с моего свидания с Хелен Биберс прошлой ночью; она не любила, когда ее волосы развевает ветер. Потом Кеннет нажал кнопку на приборной панели, и мягкая крыша — я помог ей, ударив рукой над головой, — начала откидываться и, наконец, сложилась позади сидений. Я выехал со двора на Кэрак-Бульвар, а с Кэрак направился прямо к Оушн. До Лэсситера было около семи миль пути, по Оушн. Первые две мили нам нечего было сказать. Солнце было просто замечательным. Оно обнажило бледность моих рук, с их пальцами, испачканными в чернилах и с обгрызенными ногтями; зато красиво заиграло на рыжих волосах Кеннета, и это было действительно хорошо. Я попросил его: — Посмотрите там в бардачке, Доктор. Вы найдете пачку сигарет и пятьдесят тысяч долларов. Я планирую отправить Лэсситера в колледж. Передайте мне сигарету. Он передал сигареты, сказав: — Винсент, те надо жениться на Хелен. Без шуток. Она сходит с ума, ждет не дождется. Она не так умна или типа того, но это даже хорошо. Ты не должен с ней постоянно спорить. И не надо задевать ее самолюбие, когда язвишь. Я наблюдал за ней. Она никогда не понимает, о чем ты говоришь. Блин, это здорово! И боже, у нее потрясные ноги!
«Я наблюдал за ней. Она никогда не понимает, о чем ты говоришь. Блин, это здорово! И боже, у нее потрясные ноги!»
— Ну а то, Доктор! — Нет. Я не шучу, Винсент. Женись на ней. Я однажды играл с ней в шашки. Ты знаешь, что она делала со своими дамками? — И что же она делала со своими дамками? — Она держала их всех в дамочном ряду, так что я не мог взять их. Она не хотела использовать их вообще. Черт, она классная девчонка, Винсент! А ты помнишь, одно время я подносил ей клюшки? Знаешь, что она делает? — Она берет мои ти. Она никогда не пользуется своими колышками. — Ты помнишь пятую лунку? Где то большое дерево прямо перед грином? Она попросила, чтобы я перебросил ее мяч через эту корягу. Она сказала, что у нее никогда не получалось перебросить его. Черт, это именно та девушка, на которой ты просто обязан жениться, Винсент. Ты не можешь дать ей уйти. — Я не дам, — было такое чувство, как будто я говорил с человеком вдвое меня старше. — Дашь, если позволишь своим историям убить тебя. Не парься о них. Ты будешь хорош. Ты будешь потрясным. Мы ехали вперед, я очень счастливый. — Винсент. — Что? — Когда ты смотришь на тот манеж, куда сажают Фиби, у тебя крыша не едет? Разве ты не чувствуешь, что вы с ней на равных? — Да, — ответил я, слушая его и понимая, о чем он. — Да. — А Холден тебе очень нравится? — Конечно. Хороший пацан. — Не будь ты таким сдержанным, — сказал Кеннет. — Хорошо. — Когда любишь кого-то, говори им, как сильно ты их любишь, — сказал Кеннет. — Хорошо. — Езжай быстрее, Винсент, — сказал он. — Давай уже, дави на педаль. — Я выжимаю из машины все что можно, почти до семидесяти пяти разогнал. — Молоток! — сказал Кеннет.

Всего через несколько минут мы уже были в забегаловке Лэсситера. Было затишье, и только один автомобиль, седан Де-Сото, стоял на парковке и казался замкнутым и злым, но не агрессивным, потому что мы чувствовали себя довольно свободно. Мы сели за стол снаружи, на загороженной веранде. На другом ее конце сидел толстый лысый человек в желтой рубашке поло и поедал устрицы Блю Пойнт. Его газета покоилась на солонке как на подставке. Он казался очень одиноким и, скорее всего, был владельцем того самого злого, большого седана, стоявшего снаружи на стоянке. Когда я откинулся на спинку стула, пытаясь заприметить Лэсситера в наполненном жужжанием мух проходе к бару, толстяк заговорил. — Эй, Рыжий, и где ты взял эти рыжие патлы? Кеннет обернулся, чтобы посмотреть на него, и ответил: — Один парень на дороге дал их мне. Это почти убило мужика. Он был лысый как коленка. — Парень с дороги тебе их дал, а? — сказал он. — Думаешь, он бы и мне помог? — Сто процентов, — сказал Кеннет. — Но вы должны дать ему «синюю карточку»-разрешение. За прошлый год. За этот он не примет. Это окончательно доконало парня. — Должен дать ему синюю карточку, да? — спросил он, его просто трясло. — Да. Прошлогоднюю, — ответил ему Кеннет. Толстяк, все еще трясясь, вернулся к своей газете; и после этого он постоянно посматривал на наш столик, как будто хотел к нам подсесть. Когда я было поднялся из-за стола, Лэсситер показался из-за угла своего бара и увидел меня. Он приподнял густые брови в знак приветствия и направился ко мне. Он был опасный тип. Я видел, как поздно вечером он бьет четвертушку из-под пива о стену своего бара, и зажав в кулаке за горлышко то, что осталось от бутылки, растворяется в темном, соленом воздухе в поисках человека, которого он всего лишь подозревал в краже значков с радиаторов автомобилей на стоянке. Теперь, спускаясь по проходу, он не мог дождаться, чтобы спросить меня: «Тот смышленый рыжий парень с тобой?» Он не мог видеть Кеннета, пока не оказался на веранде. Я кивнул ему. — Эй! — бросил он Кеннету, — Как поживаешь, парень? Давненько я тебя не видал этим летом. — Я был здесь на прошлой неделе. А как вы поживаете, мистер Лэсситер? Вы кого-нибудь поколотили за это время? Лэсситер загоготал с открытым ртом. — Так что ты будешь, парень? Ракушки? Побольше голландского соуса? Получив утвердительный кивок, он направился было на кухню, но остановился, чтобы спросить: — А где ваш брат? Этот маленький псих? — Холден, — уточнил я. — Он в летнем лагере. Он учится самостоятельности.
«А где ваш брат? Этот маленький псих?». «Холден, — уточнил я. — Он в летнем лагере. Он учится самостоятельности»
— Во как? — заинтересовался Лэсситер. — Он не псих, — сказал Кеннет Лэсситеру. — Не псих? — ответил Лэсситер. — Если он не сумасшедший, то кто? Кеннет встал. Его лицо стало почти таким же красным, как его волосы. — Давай к черту убираться отсюда, — обратился ко мне Кеннет. — Пшли. — Эй, парень, погоди, — поспешил Лэсситер. — Слушай, я просто дразню тебя. Он не сумасшедший. Я не имел в виду этого. Он типа шкодный такой. Будь хорошим мальчиком. Я не говорил, что он сумасшедший. Будь хорошим мальчиком. Дай я принесу те отличные ракушки. Со сжатыми кулаками Кеннет смотрел на меня, но я не подал ему ни знака, оставив ему возможность решать самому. Он сел. — Веди себя, как подобает в твои годы, — сказал он Лэсситеру. — Господи! Не обзывайся. — Не груби Рыжему, Лэсситер! — подал голос толстяк из-за своего стола. Лэсситер даже не обратил на него внимания — он был очень крутой. — У меня есть несколько отличных ракушек, парень, — сказал он Кеннету. — Конечно, м-р Лэсситер. Лэсситер прямо-таки споткнулся на единственной ступеньке, ведущей к проходу.

Когда мы собрались уходить, я сказал Лэсситеру, что ракушки были классные, но он, казалось, сомневался, пока Кеннет не похлопал его по спине. Мы сели в машину, и Кеннет опустил дверцу бокового отделения и удобно расположился, засунув туда одну ногу. Я проехал пять миль до Ричмэн Пойнт, потому что чувствовал, что мы оба хотим туда. Добравшись, я оставил автомобиль на старом месте, и мы вышли и зашагали с камня на камень вниз — к тому, что Холден раньше называл по одному ему известным причинам Больно Умным Камнем. Это была большая плоская плита на расстоянии пробежки и одного прыжка от океана. Кеннет шел впереди… раскинув руки, словно канатоходец, чтобы удержать равновесие. Мои ноги были длиннее, и я мог переступать с камня на камень, держа одну руку в кармане брюк. Кроме того, у меня было преимущество перед ним в несколько лет. Мы сели на Больно Умный Камень. Океан был спокоен, и у него был приятный оттенок, но было что-то, что мне в нем не нравилось. Почти в тот же самый момент, когда я понял, что мне что-то в нем не нравится, солнце зашло за облако. Кеннет что-то сказал. — Что? — спросил я его. — Я забыл сказать те. Я сегодня получил письмо от Холдена. Я прочитаю его тебе. Он вынул конверт из заднего кармана своих шорт. Я наблюдал за океаном и слушал. — Послушай, что он пишет наверху. Заголовок, — сказал Кеннет и начал читать письмо, которое приняло такой вид.
Лагерь «Полезный отдых для тупиц», Пятница. Дорогой Кеннет, Здесь воняет. Я никогда не видел столько крыс. Ты должен делать всякий хлам из кожы и ходить в походы. У них тут соревнование между «красными» и «белыми». Я типа белый. Я не паршивый белый. Я скоро вернусь домой и буду веселиться с тобой и Винсентом, съем несколько ракушек с вами. Они едят яйца, которые здесь все время жидкие, и они даже не ставят молоко в холодильник, чтобы пить. Все должны петь в столовой. Этот м-р Гровер думает, что он отличный певец, вчера вечером он пытался заставить меня петь с ним. Я бы спел, только он мне не нравится. Он улыбается тебе, но жмется при каждом удобном случае. У меня 18$, которые мне дала мама, и может уже скоро я окажусь дома можт в субботу или в воскресенье если этот мужик поедет в город, как он сказал, так что я смогу сесть на поезд. Они меня теперь подвергают астаркизму за то, что я не пел в столовой с м-ром Гровером. Ни одна из этих крыс не может поговорить со мной. Есть один хороший парень из Тенеси примерно того же возраста что и Винсент. Как там Винсент? Передай ему, что я скучаю по нему. Спроси у него, читал ли он когда-нибудь коренфян. Послание к коренфянам это из библии, оно очень хорошее и милое, и Уэб тайлер прочел мне немного из него. Плавать здесь отстойно, потому что нету волн, даже небольших волн. Что хорошо, что без волн ты никогда не испугаешься и не перевернешься вверх тормашками. Ты просто плывешь к этому их плоту с напарником. Мой напарник — Чарльз Мастерс. Он крыса и все время поет в столовой. Он состоит в команде белых, он их капитан. Он и м-р Гровер — 2 самые большие крысы, которых я когда-либо встречал, ну еще и миссис Гровер. Она прикидывается как будто она твоя мать и все время лыбится, но она такая же жадная, как м-р Гровер. Они запирают хлебницу на ночь, чтобы никто не мог сделать сэнвичи, и они уволили Джима и за все, что тут можно получить, нужно платить 5¢ или 10¢, и родители Робби Вилкокса не дают ему денег. Я скоро буду дома можт в воскресенье. Я очень скучаю по тебе, Кеннет, а также по Винсенту и Фиби. Какой цвет волос у Фиби. Наверно, рыжий, бьюсь об заклад. Ваш брат Холден Колфилд
Кеннет положил письмо и конверт в задний карман. Он поднял гладкую красноватую гальку и принялся рассматривать ее, вертя в руках, будто хотел убедиться, что в ее симметрии не было недостатков; потом он сказал скорее гальке, чем мне: — Он не может идти на компромиссы, — Кеннет горько посмотрел на меня. — Он просто маленький старый ребенок, и он не может пойти на компромисс. Если ему не нравится м-р Гровер, он не может петь в столовой, даже когда понимает, что если споет, то все оставят его в покое. Что будет с ним, Винсент? — Я думаю, что ему придется научиться идти на компромисс, — ответил я, но я сам в это не верил, и Кеннет знал это. Кеннет положил гладкую гальку в карман для часов своих шорт и посмотрел на океан с открытым ртом. — Знаешь что? — сказал он. — Если бы я должен умереть или типа того, знаешь, что бы я сделал? Он не стал дожидаться, когда я что-нибудь скажу на это. — Я слонялся бы поблизости, — сказал он. — Неко- торое время я слонялся бы поблизости. Его лицо приняло торжествующее выражение — именно так, как обычно лицо Кеннета принимало торжествующее выражение; без намека на то, что он победил или опередил кто-то. Теперь Океан был просто ужасен. Он был полон шаров для боулинга. Кеннет встал с Больно Умного Камня, казалось, он был чему-то очень рад. По тому, как он встал, я понял, что он хочет поплавать. Я не хотел, чтобы он барахтался во всех этих шарах для боулинга. Он уже сдергивал с себя обувь и носки. — Ну давай, спускайся сюда, — сказал он. — Ты хочешь замочить свои шорты? — спросил я. — Ты замерзнешь на обратном пути. Солнце уже село. — У меня есть еще пара под сиденьем. Да ладно, давай сюда. — У тебя будет заворот кишок от моллюсков. — Я съел всего три. — Нет, не надо, — пытался я его остановить. Он стягивал рубашку и не слышал меня. — Что? — спросил он, когда открылось его лицо. — Ничего. Не задерживайся долго в воде. — А ты что, не зайдешь в воду? — Нет. У меня нет шапочки. Ему показалось это довольно забавным, и он плеснул водой в мою строну. — Эй, давай сюда, Винсент. — Давай ты сам. Сегодня этот океан невыносим. В нем полно шаров для боулинга. Он не слышал меня. Он бегал по полоске пляжа. Мне хотелось схватить его, оттащить и скорее умчаться отсюда. Закончив дурачиться в воде, он вышел сам, и я не мог ничего разглядеть. Он уже прошел достающую до лодыжек мутную жижу, вышел из нее; он даже бросился вперед и преодолел сухую часть прибрежной полосы с едва видимыми на ней следами ног, но я так и не смог различить ничего кроме того, что он опустил голову. И едва он ступил на мягкую почву пляжа, океан бросил в него свой последний шар для боулинга. Я во всю глотку проорал его имя и со всех ног бросился к нему. Даже не взглянув на него, я просто схватил его; я нес его, идя на ватных ногах к автомобилю. Я усадил его на сиденье и первую милю еще жал на тормоз; потом я отпустил его полностью.

Я увидел Холдена на веранде прежде, чем он заметил меня или еще что-то. Его чемодан стоял рядом со стулом, и он сидел, ковыряясь в носу, пока не увидел. Когда увидел, то прокричал имя Кеннета. — Скажи Мэри — пусть вызовет врача, — сказал я, запыхавшись. — Номер записан на этой штуке у телефона. Красным карандашом. Холден опять выкрикнул имя Кеннета. Он протянул свою грязную руку и смел, почти сбил немного песка с носа Кеннета. — Быстрее, Холден, черт побери! — сказал я, пронося Кеннета мимо него. Я почувствовал, как Холден помчался через дом на кухню за Мэри. Через несколько минут — еще до того, как приехал доктор, — моя мать и отец подъехали к дому. Гвир, исполнявший роль молодого героя на представлении, был с ними. Я помахал матери из окна комнаты Кеннета, и она вбежала в дом, как девочка. Я минуту поговорил с ней в комнате; потом я пошел вниз, встретив отца на лестнице. Позже, когда доктор и мои родители собрались наверху в комнате Кеннета, Холден и я ждали на веранде. Тут же по каким-то причинам слонялся Гвир, молодой актер. Наконец он тихо сказал мне: — Я, наверно, пойду. — Хорошо, — сказал я неопределенно. Я не хотел, чтобы вокруг крутились какие-то актеры. — Если что-нибудь… — Иди домой, а, парень? — сказал Холден. Гвир грустно улыбнулся ему в ответ и начал собираться. Казалось, он не очень-то хотел уходить. Ему было даже любопытно после его короткого разговора с Мэри, горничной. — Так что это, это его сердце? Он ведь еще ребенок, да? — Да. — Ты пойдешь уже домой или нет? Позже мне захотелось посмеяться, что ли. Я рассказал Холдену, что океан был полон шаров для боулинга, и этот маленький болван кивнул и сказал: — Да, Винсент, — как будто понял, о чем я говорю. Он умер той ночью в десять минут девятого. Возможно, то, что я записываю все это, отпустит его отсюда. Он был в Италии с Холденом, был во Франции, Бельгии, Люксембурге и части Германии со мной. Я этого не вынесу. В эти дни он не должен слоняться поблизости.
Бумага
Авторы: Бумага
Если вы нашли опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Выделите текст с ошибкой и нажмите появившуюся кнопку.
Подписывайтесь, чтобы ничего не пропустить
Все тексты
К сожалению, мы не поддерживаем Internet Explorer. Читайте наши материалы с помощью других браузеров, например, Chrome или Mozilla Firefox Mozilla Firefox или Chrome.