Чтение на «Бумаге»: отрывок из книги «Горожанин» — о том, как политика перейдет в смартфоны, а потребность в семье практически отпадет

Как с развитием технологий меняется устройство города, почему семья уже не является экономической необходимостью, отчего митинги на улицах становятся менее эффективными и в каких случаях город — это «машина смерти»?

«Бумага» публикует отрывок из статьи политолога Екатерины Шульман для сборника издательской программы Strelka Press «Горожанин: что мы знаем о жителе большого города?».

Из города — в интернет

Наши города являются плодами индустриальной революции. Мы не до конца отдаем себе отчет, в какой степени вся структура города и весь образ жизни горожан выстроены вокруг промышленного производства. Все наши города рассчитаны на то, что в них живут люди, получающие регулярную зарплату, при этом это люди настолько небогатые, что и женщины вынуждены тоже работать. Это нуклеарные семьи, состоящие из пары взрослых и какого-то количества детей и находящиеся в разрыве со старшим поколением своих родственников, которые живут отдельно, в другой такой же квартире, а не все вместе в одном большом доме (или избе), как это было в традиционном аграрном обществе. Массовое жилищное строительство с его кварталами дешевой застройки возникло от необходимости селить рабочих, которые работают на больших производствах. Система общественного транспорта, радиально-кольцевая система дорог и проходящего общественного и частного транспорта связана с тем, что большие массы людей в одно и то же время по звонку едут в несколько ключевых рабочих мест. Наша система образования, система ухода за детьми имеют своим основанием необходимость присматривать за детьми, пока родители весь день проводят на работе.

Но постиндустриальная экономика, которая на всех нас потихоньку наступает, перестает нуждаться в массовых производствах такого рода. Заводы роботизируются, уходят в третий мир, вообще перестают нуждаться в руках людей или по крайней мере перестают занимать площади в городах. То, что мы видим сейчас, — вывод производства из городов и появление здесь новых свободных пространств, бывших фабрик и заводов, где теперь проходят выставки, открываются магазины, организуются арт-пространства. Город перестал быть городом рабочих, он стал городом офисных работников, но еще продолжает быть городом бедных людей, которые каждый день едут на работу. Новые средства связи и новые технологии, возможно, изменят и это. Тогда люди всё больше будут работать удаленно, дистанционно, будет размываться само понятие «рабочего дня».

Все наши города рассчитаны на то, что в них живут люди, получающие регулярную зарплату, при этом это люди настолько небогатые, что и женщины вынуждены тоже работать

Есть оптимистичный сценарий развития городов: в нем благосостояние людей растет, они получают базовый гражданский доход и, предположим, могут позволить себе более свободный образ жизни. Например, многие захотят уехать из городов, жить в доме в пригороде. Тогда будет развиваться культура субурбий, пригородных поселений, состоящих из небольших домиков, в которых живут люди, которым каждый день ездить на работу необязательно. Есть довольно много публицистических статей и научных исследований по поводу этого пригородного образа жизни и его особенностей — как там воспитываются дети, как живут семьи, как проводят досуг, как этот образ жизни влияет на структуру расходов, уровень разводов или преступность.

Можно встретить и довольно мрачные предсказания, что люди там вырастают несоциализированными, они лишены прививки городской политической культурой, живут в некотором искусственном, слишком бесконфликтном, прилизанном пространстве, в котором до ближайшего очага жизни нужно ехать на машине. Дети там живого человека не видят, а видят только в специально отведенных местах, куда их специальным образом доставили. Об этом тоже можно много говорить — как эта пригородная жизнь будет выглядеть, если в нее будет погружаться все больше людей.

С другой стороны, возникает социум тех, кого нынче социологи называют прекариатом, — людей без определенного места работы, с непостоянной занятостью. Это люди, которые во многом предпочитают не владеть собственностью, а снимать квартиру, арендовать машину или пользоваться такси и вообще пользоваться услугами разнообразного шеринга. Под это подводится идеологическая база — не обременять собой планету, уменьшать свой carbonimprint. Но экономическая основа под этим та, что люди просто не имеют таких доходов, которые позволяют им владеть собственностью или заниматься демонстративным потреблением, характерным для буржуазии ХХ века. Эти люди всё чаще не создают семьи в традиционном понимании термина. Это singles, люди, которые имеют постоянные или непостоянные связи, но не имеют общего хозяйства. Напомню, что по нашему Семейному кодексу семью определяет не половое поведение ее членов, а именно совместное ведение хозяйства. Нет хозяйства — нет и семьи.

Есть оптимистичный сценарий развития городов: в нем благосостояние людей растет, они получают базовый гражданский доход и, предположим, могут позволить себе более свободный образ жизни

Вообще, немного отвлекаясь от городской тематики, можно сказать, что человечество впервые, по крайней мере в странах первого мира, достигло такого уровня благополучия, что для выживания не нужна семья. Напомню, что традиционная семья строится на базовом общем интересе не помереть с голоду и выкормить детей, которые потом будут кормить тебя. Новое постиндустриальное благополучие и новая система социального обеспечения, которую человечество до этого не знало, перестают делать семью экономически необходимой.

Если не впадать в конспирологию, то можно сказать, что это и есть нетрадиционное и новое явление, а отнюдь не однополые браки. И легализация однополых браков в Европе и в США есть как раз не прогрессивный, а консервативный шаг, направленный на поддержку института семьи, который находится под угрозой. Но не от воображаемых гомосексуалов, а от совершенно гетеросексуальных людей, просто не имеющих возможности и необходимости создавать семью, которую мы привыкли видеть и которая тоже произрастает из аграрного и постаграрного индустриального общества. Как она будет видоизменяться, мы пока не до конца понимаем, но это тоже будет чрезвычайно сильно влиять на городскую жизнь. Советский тезис о размывании границ между мужчиной и женщиной, городом и деревней, умственным и физическим трудом оказался к концу ХХ века гораздо ближе к реальности, чем можно было предположить.

Вернемся к горожанам. Человек, который переезжает в зеленый пригород, как и человек, уезжающий на тайскую виллу, которую он снимает, сдавая свою городскую квартиру, исключает себя из политического оборота. С другой стороны, прогресс тоже меняет условия игры. Новые средства коммуникации не только связывают семьи друг с другом и помогают людям объединяться по интересам, но меняют и политическую машину, возможно, приближая нас к прямой демократии на новом уровне. Напомню, что человечество ушло от прямой демократии после того, как все свободные мужчины города перестали помещаться на одной агоре. Тогда мы перешли к демократии репрезентативной, где мы выбираем своих представителей, а они осуществляют за нас властные функции.

Возможно, новые средства связи позволят нам вернуть прямую демократию в греческом смысле этого слова. Граждане будут голосовать на бесконечных референдумах посредством своих приложений на смартфонах, выражаясь языком сегодняшнего дня. Как это будет выглядеть завтра, мы не знаем. Но в этих условиях место жительства уже не будет так принципиально важно. Возможно, это как-то компенсирует ту деполитизацию, к которой приведет отъезд людей из городов. В России это пока не сильно выражено, хотя разъезд по коттеджным поселкам происходит, но в более богатых странах это гораздо шире распространено. Думаю, что субурбная пригородная культура вполне может быть предметом изучения, в том числе предметом политологического анализа.

Легализация однополых браков в Европе и в США есть как раз не прогрессивный, а консервативный шаг, направленный на поддержку института семьи, который находится под угрозой

Можно ли рассуждать о том, что интерес к политике будет постепенно угасать, по мере отъезда людей из городов? Нет: посмотрите на то, как в странах, которые много богаче нас, кипят политические страсти. Можно, конечно, конспирологически сказать, что политическая система, сама боясь пассивности и потери интереса, подогревает интерес к себе, вбрасывая новых игроков, провокационных кандидатов, радикальные партии. У нас подобные действия считаются инструментами развала демократического механизма, хотя на самом деле они помогают ему выживать. В том числе кооптировать тех, кто недоволен происходящими переменами, не находит себе в них места, раздражен или в депрессии, — всем этим рассерженным горожанам тоже предоставляется возможность поучаствовать в демократическом процессе, проголосовав или посочувствовав радикальному или псевдорадикальному, а на самом деле такому же системному кандидату, как все остальные.

Это не заговор элит, это свойство демократического механизма, он для этого и построен — чтобы не происходило раскола в обществе, чтобы любое недовольство могло выразить себя легальными политическими средствами.

Поэтому на полную потерю интереса к политике рассчитывать особо не стоит. Подозреваю, что политическая деятельность будет скорее похожа на жизнь в социальных сетях. Вы видите в соцсетях потерю интереса людей к бытию? Нет, мы видим нарастание этого интереса — люди хотят высказывать свое мнение, выражать свое отношение, участвовать в дискуссиях, ругаться и кооперироваться друг с другом. Это вызывает большие страсти, и политика завтрашнего дня, возможно, будет такой. Это будет, условно, глобальный Facebook, в котором мы все будем и баллотироваться на посты, и голосовать за кандидатов. Это некая дорога в будущее.

Вы нас даже не представляете

Останемся ли мы горожанами, живя непонятно где и проводя большую часть своей активной политической жизни в интернете? Мы привыкли абсолютизировать физическое присутствие. Мы наполнены ожиданиями того, что миллионы человек выйдут на улицы — и режим рухнет. Или наполнены страхами, что миллион выйдет на улицы — и начнется гражданская война.

Выход на улицу как таковой, непосредственное участие в митингах и шествиях — довольно примитивный способ политического участия. Он необходим, и в странах развитой демократии люди тоже пользуются этим инструментом. Тем не менее единицей в политической системе, актором является не индивидуум, вышедший на площадь, а организация. Один из мрачных законов демократии, о котором не очень часто говорят, состоит в том, что в политическом механизме организованное меньшинство существует, а неорганизованного большинства не существует. Вы представлены в политическом пространстве, если вы организованы. Если у вас нет организации, то у вас нет субъектности, нет политического бытия.

Останемся ли мы горожанами, живя непонятно где и проводя большую часть своей активной политической жизни в интернете?

Вообще-то демократия — это способ не столько защиты меньшинств, как у нас обычно полагают, сколько способ подарить политическое представительство этому большинству, которое иначе его лишено. Любая организация побеждает любую массу, потому что организация, прощу прощения за тавтологию, организованна. Всеобщее избирательное право — это подарок большинству, оно позволяет ему обрести хоть какую-то субъектность и защитить свои права. Поэтому большинство, которое не пользуется своим правом на политическое существование, отдает власть над собой любой организованной группе.

Это может иметь довольно тяжелые последствия. Так, все те случаи, когда к власти приходят экстремисты, основаны ровно на этом. В условиях распада демократического механизма и отсутствия мирных способов политической репрезентации власть будет принадлежать тому, у кого есть организация.

Как это происходит? В недемократических условиях, когда власть подавляет всякую здоровую мирную легальную политическую активность, выживают только те, кто готов противостоять этому прессу, уходя в полулегальное или нелегальное поле. Находясь в этом поле нелегальности, любая организация радикализируется, это известный политической науке и довольно хорошо изученный феномен. Кто не представлен в публичном политическом поле, тот будет радикализироваться. Кто не имеет законного представительства, тот очень быстро сам для себя начинает считать соблюдение законов необязательным. Это железное правило. Оно делает опасной политическую жизнь в недемократическом обществе, особенно после того как скрепы и устои вертикали власти начинают расшатываться — а со временем они неизбежно расшатываются.

В условиях распада демократического механизма и отсутствия мирных способов политической репрезентации власть будет принадлежать тому, у кого есть организация

Только демократия обладает секретом постоянной саморегенерации и способна преодолевать кризисы, абсорбировать недовольство и разрешать конфликты мирным путем. Все виды автократии могут быть достаточно живучими, но они заканчиваются, и чем больше они успели разрушить внутри себя политических институтов, тем опаснее ситуация, которая возникает после смерти вождя и физического старения его соратников. Это довольно опасный момент, и опасен он именно в больших городах. Повторюсь, при отсутствии согласия, при отсутствии механизмов достижения и поддержания этого согласия, город — это машина смерти. Потому что он рассчитан только на слаженную работу всех его жителей. Любые перебои с электричеством, связью, водоснабжением, канализацией, транспортом, подвозом продовольствия почти моментально превращают его в ад.

©Институт медиa, aрхитектуры и дизaйнa «Стрелкa», 2017

Если вы нашли опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl + Enter.

Спасибо!

Теперь редакторы в курсе.